Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»

08.07.2019

«АЛЫЕ ПАРУСА» ЛЮБВИ

8 ИЮЛЯ – ДЕНЬ СЕМЬИ, ЛЮБВИ И ВЕРНОСТИ

Нина Миронова (Грин)                      
…Кто вас раз увидел, тому не забыть, 
Как надо любить. 
И вы, дорогая, являетесь мне, 
Как солнечный зайчик на тёмной стене… 
          Александр Грин. Стихи, подаренные будущей жене Нине у памятника «Стерегущему». 1918 год.

НИКОЛАЙ ЗАГУСКИН
[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ]

На втором курсе Подготии мы c мореходцем-Кармалиным переселились в «Гринландию» – в романтический мир, созданный Александром Грином и дорисованный Паустовским и Леонидом Борисовым, автором «Волшебника из Гель-Гью». Мы были отнюдь не одиноки, увлечение Грином быстро распространялось среди молодёжи. Начало положили «Алые паруса» и «Бегущая по волнам», массово изданные в 1944-м, с предисловием Константина Паустовского. Позже появились «Автобиографическая повесть», «Дорога никуда», «Золотая цепь», «Блистающий мир», сборники рассказов. Одиозными критиками всё это рассматривалось как идеологическая диверсия. В каких только грехах ни обвиняли писателя, не издававшегося с середины тридцатых! И писать-то он не умеет (тут же пример: …собака лайнула…), и герои у него ущербные, и идеология не наша – пустомечтатель, уводящий молодёжь от реальности, от активного участия в строительстве социализма…
Он и впрямь уводил. Но не от реальности, а от псевдореальности, настырно навязываемой всеми способами воздействия на глаза и уши – романами типа «Кавалер Золотой звезды», радиовраньём, бесчисленными потёмкинскими деревнями, однотипными, насквозь заорганизованными комсомольскими собраниями и прочее, и прочее. Хотелось глотка свежего воздуха, вот им и стали произведения Александра Грина. Хотелось чаще встречать в жизни людей, подобных гриновским героям, – отважных, прямых, сильных духом и в то же время наделённых чутким, доверчивым сердцем. Мечталось и самим быть такими же.
В училище я знал многих, увлечённых Грином. Особо выделялся Слава Колпаков. Он выучил «Алые паруса» наизусть, а главное и в жизни чем-то напоминал гриновского капитана Грея. Быть может, не все знают, как погиб Слава Колпаков, хотя живы легенды об этом, да и Виктор Конецкий описывал.
Слава был помощником на «малютке». На выходе из Балтийска лодку протаранил возвращавшийся в базу эсминец. Она сразу затонула, легла на грунт на глубине около 50 метров. Живые собрались в первом отсеке, старшим среди них оказался Колпаков. Спасательное судно подошло довольно быстро. Прибыл и Командующий флотом. Выловили аварийный буй, связались с лодкой по телефону. В отсеке темно, он полузатоплен, люди в воздушной подушке. Колпаков доложил, что может попытаться вывести личный состав через торпедные аппараты. Командующий, понимая насколько это рискованно, запретил – «Ждите, всех поднимем». Ожидание длилось долго. Планы и попытки спасательных действий оказались нереальными, и Командующий дал разрешение на самостоятельный выход. Но к этому времени ситуация изменилась, открыть передние крышки аппаратов стало невозможно. Что же ответил Колпаков? Выругался? Упрекнул Командующего? Нет и нет. Оставаясь самим собой и заботясь о поддержании духа тех, кто был в отсеке, он ответил: «Доложите Командующему, выходить отказываемся – мы одеты не по форме!» Затем буй оторвало волной и связь навсегда прекратилась…
Но вернёмся к текущим делам, то праведным, то грешным. Ещё зимой мы с Кармалиным задумали в период летних отпусков (сроки почти совпадали) посетить городок Старый Крым, отыскать дом, где жил и умер Александр Грин, и его могилу. Замысел вынашивали несколько месяцев.
И вот отпускной билет у меня в кармане, вещички собраны – компас, котелок и всё такое прочее, необходимое для пешего, именно пешего паломничества. А Кармалин в полном прогаре! За какие-то грехи, учебные и дисциплинарные, он оставлен в училище, где тоже военные порядки: морская форма, бескозырки с ленточками, строевые роты, офицеры-воспитатели, в общем, всё как у нас. В увольнения он иногда ходит, чаще в самоволки, а отпуск не дают, хоть убейся.
Расставаться с замыслом было обидно, я пошёл на Большой Смоленский, в Среднюю мореходку, «разбираться». Разумеется, был в форме, с уже тремя гордыми красными галочками на рукаве.
– Веди меня к командиру роты.
– И что я ему скажу?
– Так и скажи, что пришел твой друг и хочет побеседовать.
– А что ты ему скажешь? Он мужик твёрдый, Грином его не проймёшь.
Я и сам не знал, что скажу, но при пиковых ситуациях дамоклианцы черпают идеи из воздуха. Взгляд упал на старую газету, которой была застелена тумбочка: «…присутствовал командующий Московским военным округом генерал-полковник…» и далее – его имя, отчество и фамилия. Тут меня и осенило.
– Есть тема! Пойдём, пока блин горячий. Ты только поддакивай, если понадобится.
И мы пошли. Комроты, капитан, на месте оказался случайно – ведь все его подопечные уже разъехались. Повезло, фортуна показала нам передок, и это добавило вдохновенья. Ходатай из другого училища – гость редкий, мне было предложено сесть, а Кармалин был выдворен в коридор. Но стены-то фанерные, он слышал весь наш разговор.
Я представился и сказал, что пришёл по поводу отпуска курсанта Кармалина. Тут же, в качестве мотивировки, сообщил, что мы дружим с детсадовского возраста, ещё с тех времён, когда папа Кармалина был радистом у Папанина, на одной из первых ледовых дрейфующих станций… (Здесь была только одна привиралка – существенное преувеличение реальных сроков нашей дружбы)… и мы с моим другом и тёзкой Николаем так надеялись провести этот отпуск вместе…
Теперь слово взял комроты. Он сказал, что прекрасно меня понимает и даже тронут столь явным проявлением дружеских чувств, но… и он выложил целый букет кармалинских прегрешений. Свой впечатляющий монолог комроты завершил справедливым утверждением, что, предоставив нерадивому курсанту Кармалину отпуск, он подорвал бы (заметьте: п о д о р в а л бы!) основы дисциплинарной практики, а кроме того нарушил бы приказ начальника училища, «относящийся к данному контингенту лиц, являющихся, по сути, кандидатами на отчисление».
Наши не пляшут, подумал я, и извлёк из рукава главный козырь:
– Да, понимаю... Вы правы, возразить нечего… Жаль только дядя огорчится, он ждёт нас вдвоём…
– Какой дядя? – ради приличия спросил комроты и посмотрел на часы, давая понять, что аудиенция окончена.
– Мой, московский… по материнской линии… да вы, наверное, слышали про него, он иногда парадами командует на Красной площади… – и я назвал воинское звание, фамилию и имя-отчество командующего Московским округом. (Да простят меня уважаемый генерал и мама моя, не ведавшая, что я подыскал ей такого братика!).
Пауза показалась мне длинноватой.
– Ради такого уважаемого человека отпущу Кармалина в Москву на пять дней… даже на семь.
– А на десять можно? Дядя вчера звонил, сказал, что культурную программу подготовил на десять дней, включая поездку на танкодром.
– Ладно, десять. Видеть его не хочу. Передайте, пусть завтра приходит за отпускными документами <…>

Н. Загускин и Н. Кармалин. 1948 год

Николай Загускин и Николай Кармалин. 1948 год.

…Три дня гостили в Симферополе, у моего дяди по материнской линии… на сей раз у подлинного дяди.
Пешком в Старый Крым не пошли – далековато и слишком жарко. Но не ехать же в святое место рейсовым автобусом. Вышли на трассу и остановили старенький грузовичок. Моряков тогда подвозили охотно, доброжелательно и, конечно, бесплатно. Ехали в открытом кузове. Тёплый ветер обдувал лицо, душа ликовала от близости желанной цели.
Запомнилась аллея гигантских тополей, по которой мы, с рюкзаками на плечах, вступили в город. Вдоль улиц посажены и плодоносят вишни и дикие абрикосы, рви сколько пожелаешь. Маленькие чистые южные домики, в большинстве своём саманные. Встречные дети вежливо здороваются – так было принято в Крыму, да и в любой сельской местности. Спросили, где кладбище. Мальчик предложил проводить, но мы под благовидным предлогом отказались – сами должны найти, только сами.
И нашли! Едва ступив на ничем не ограждённую кладбищенскую землю, оказались возле могилы А.С. Грина и безмолвно высказали друг другу одну и ту же мысль: провидение знало куда и как нас вести!
Опасались увидеть нечто обыденное или официозное, но могила была истинно гриновской. Пребывала она в грустноватом запустении. Невысокая, рассечённая трещиной стела с потускневшим овальным портретом и выцветшей именной табличкой. Надгробие, живописно окаймлённое мхом, в лучах предзакатного солнца казалось многоцветным. Над стелой нависали зелёные ветки то ли кустарника, то ли маленького вишнёвого деревца. Трещали цикады, перекликались птицы, а по чёрному могильному камню бесстрашно ползла оранжевая улитка.
Посидели на соседнем камушке. Сфотографировались. Говорить не хотелось, а думалось одинаково, и мы это чувствовали.

Лет через десять, когда я вместе с Леной, – моей женой, в юности такой же «гринладкой», – снова побывали в Старом Крыму, могила сохранила свою изначальную архитектуру, но была качественно обновлена – новые стела, портрет, табличка.

Н.Н. Грин

Нина Николаевна Грин у могилы мужа.

Мы с Леной гостили тогда у Нины Николаевны, вдовы писателя. Вернувшись в 1955-м из ссылки, она восстановила могилу и домик Грина, который из года в год становился всё более посещаемым музеем. Приезжали как индивидуалы, вроде нас с Леной, так и целые молодёжные клубы с одинаковым названием – «Алые паруса». Уже не первая по счёту толстенная книга отзывов была заполнена трогательными записями. Остался в ней и мой след – стихотворение, написанное у могилы Александра Грина:

В давным-далёкие года от дел земных и бед
Ушёл Дорогой Никуда мечтатель и поэт.
Ушёл он тихо, как Бит-Бой – герой его новелл,
Бит-Бой, обиженный судьбой водитель каравелл.
Могильный камень и портрет остались от него...
Могильный камень и портрет? И больше ничего?
О, нет, позвольте возразить, позвольте возразить!
Кто славил жизнь, тот будет жить, тот вечно будет жить.
Неукротимый бег часов дано ему презреть –
Создатель «Алых парусов» не может умереть.
В весенней ветреной листве живёт его язык,
А сердце ожило в траве, и там родник возник.
Куда же делась кровь его и слёзы где его?
А море, море из чего? Я знаю из чего.
Его мечта, как Фрези Грант, на вахте каждый час
И, проявляя свой талант, спасать готова нас.
Мечта шагает по воде, по воздуху плывёт,
Она – во мне, она – в тебе живёт и не умрёт!..

С Ниной Николаевной мы переписывались до самой её смерти. Дружили в Ленинграде с семьёй Бориса Степановича Гриневского – младшего брата писателя и с Леонидом Ильичом Борисовым, автором «Волшебника…». Но всё это было потом…

А сейчас, вдоволь посидев на кладбище, мы с Кармалиным отправились на ночлег, в сельскую гостиницу, именуемую, как и все подобные, «Домом колхозника» – рубль койко-место.
На следующий день отыскали пожилую, сгорбленную школьную библиотекаршу и от неё узнали судьбу Нины Николаевны и судьбу гриновского домика.
Немцы, мобилизуя население на работу, заставили Нину Николаевну, филолога по образованию, работать корректором в местной газете. Когда вернулись наши, её, понятное дело, загнали «куда Макар телят не гонял». Упоминание о телятах косвенно соприкасается и с послевоенной судьбой дома. Местный князёк Аралев, – то ли секретарь райкома, то ли председатель райсовета, – держал в пустующем доме свою корову! Вещички и мебель разобрали соседи. И спасибо им! Когда возвратилась Нина Николаевна, эти вещи стали основой для музея, созданного её трудами.
Сопровождаемые нашей сгорбленной, но полной энергии проводницей, мы заглянули сквозь настежь распахнутые двери внутрь бывшего гриновского домика. Коровий дух ещё не выветрился. Горкой навалены использованные бинты, вата, гипс. Их выносили сюда из сельской больницы – вывозить хлопотно, да и зачем, если рядом есть пустой хлев?..

В кн.: О времени и наших судьбах : сб. воспоминаний выпускников ЛВМПУ и 1-го БВВМУ : в 12-ти кн. / сост. Ю.М. Клубков. – Санкт-Петербург, 1997–2012. – Кн. 3, 2003.

О НАШЕМ ДРУГЕ И АВТОРЕ:

Николай Евгеньевич Загускин – выпускник ЛВМПУ и 1-го БВВМУ; служил на Северном флоте, капитан II ранга; старший научный сотрудник Академии тыла и транспорта; окончил сценарный факультет ВГИКа, член Союза кинематографистов, автор более сорока документальных, научно-популярных и учебных фильмов; друг Виктора Конецкого, автор сценария документального фильма «Корабли начинаются с имени» (режиссёр Михаил Литвяков, 1972 год). Николай Павлович Кармалин – друг и соплаватель Виктора Конецкого, окончил Мореходное училище в Ленинграде, плавал в должности радиста и 1-го помощника капитана на судах БМП (1951–1991).

АЛЕКСЕЙ ВАРЛАМОВ
НИНА
Из книги «Александр Грин»

…История Грина – тот самый случай, когда недостаточно рассказать лишь о нем самом и промолчать о том, что ждало его жену и любимую его героиню, его Ассоль, Тави Тум, Дэзи, Молли, Джесси, его Недотрогу. И история эта будет по-своему не менее трагичной и несправедливой, чем история жизни самого Грина.
Она осталась жить вдвоем с матерью в Старом Крыму в том самом саманном домике, где умер Грин. Постепенно приходила в себя, переписывалась с Новиковыми, с Надеждой Яковлевной Мандельштам, с литературоведами Владимиром Смиренским и Корнелием Зелинским, позднее – с Паустовским. Но самым близким человеком для Нины Николаевны оставалась Вера Павловна Калицкая и больше всего в фонде Грина именно ее писем <…>

В.П. Калицкая. Конец 1930-х гг.

Первая жена (1910–1913) А.С. Грина
Вера Павловна Калицкая (1882–1951).

А сама Нина Николаевна в 1934 году, поддавшись уговорам матери, вышла замуж за врача-фтизиатра Петра Ивановича Нания, лечившего Грина в последний год его жизни. Это известие очень огорчило литературоведа Владимира Смиренского, полагавшего, что вдова Грина должна хранить память о своем муже и никому более не принадлежать. Вера Павловна по-женски поняла и поддержала Нину Николаевну. И когда в середине 30-х годов Нина Грин приступила к написанию первого варианта мемуаров о Грине и Нанию это сильно не понравилось, Калицкая посоветовала своей корреспондентке не портить из-за Александра Степановича отношений с мужем. Достаточно того, что он мучил ее при жизни, не хватало только, чтобы портил жизнь теперь.
Однако счастья третий брак Нине Николаевне не принес. Жена Ивана Алексеевича Новикова, Ольга Максимилиановна, та самая, что писала в страшном августе 1931-го под диктовку письмо Грина, когда тот был не в состоянии водить рукой, позднее вспоминала:
«В 1936 году я приехала в Старый Крым. Нина Николаевна мне очень обрадовалась, но сама она стала какой-то другой, погасшей. Не было прежней Фрези Грант, которую мы так любили. Сама она это хорошо понимала. „Я очень переменилась, Машенька, – грустно сказала она, когда мы с ней пошли на кладбище, – и я знаю это. Того, что было с Александром Степановичем, не повторится. Тогда я не ходила, а летала, помните? Ненавижу себя такую, как сейчас. Стараюсь жить этой чужой мне жизнью, а не получается. Словно это и не я“» <…>

Грины в Старом Крыму. 1926 год

Нина Николаевна и Александр Степанович Грин.
Старый Крым. 1926 год.

Меж тем Нина Николаевна получала за издания книг Грина деньги, на которые вместе с Нанием построила для себя добротный жилой дом, а домик, где умер Александр Степанович, превратила в частный музей, надеясь, что со временем он получит государственный статус. В 1940 году пришло письмо из Наркомпроса, в котором сообщалось о том, что открытие музея запланировано на 1942 год, к десятилетию со дня смерти писателя.
Помешала война. Помешала так, что музей открыли только в семидесятые годы. О том, что произошло в Старом Крыму во время войны, много писалось людьми, которые хорошо знали Нину Николаевну в пятидесятые-шестидесятые годы; существует книга воспоминаний о ней, написанная ее душеприказчицей Ю.А. Первовой и изданная без указания тиража (очевидно, очень маленького) в Симферополе в 2001 году с предисловием Н.А. Кобзева, но пронзительнее всего о событиях того времени говорят документы, собранные профессором С.Б. Филимоновым.
То, что следует ниже – материалы предварительного допроса Нины Николаевны Грин зимой 1945/46 года и ее показания:
«До оккупации я проживала в г. Старый Крым и работала медсестрой в солнцелечебнице. При немцах с 29.01.42 г. я стала добровольно работать завтипографией в г. Старый Крым по выпуску „Официального бюллетеня Старо-Крымского района“. С 1.03.43 г. по март 1943 г. я работала редактором „Официального бюллетеня Старо-Крымского района“. В марте типография была немцами закрыта, по какой причине – не знаю.
Будучи редактором „Бюллетеня“, я в первую очередь беспокоилась о своевременном выпуске его, где всегда печатались сводки, которые, безусловно, были лживыми, но я другого сделать не могла. Кроме того, в „Бюллетене“ печатались различные статьи антисоветского характера, которые перепечатывались из газеты „Голос Крыма“. Должность заведующей типографией мне предложили в горуправе, и я на это согласилась, так как в это время у меня было тяжелое материальное положение. Выехать из Крыма, т. е. эвакуироваться, я не могла, так как у меня была старая больная мать и у меня были приступы грудной жабы. Выехала я в Германию в январе 1944 г., боясь ответственности за то, что работала редактором. В Германии я работала вначале рабочей, а затем медсестрой лагеря. Я виновной себя признаю полностью во всем. Безусловно, весь материал, который печатался в типографии, был антисоветского характера. Я не отрицаю, что, будучи завтипографией и редактором „Бюллетеня“, я к работе относилась добросовестно. Оклад мой был вначале 600 руб., а затем 1100 руб. в месяц. Я вину свою сознаю, но прошу суд учесть мою болезнь, преклонный возраст и строго меня не наказывать, так как хочу Родине принести еще пользу в части восстановления Дома-музея моего покойного мужа писателя Грина и солнцелечебницы».
Едва ли в этих сухих показаниях она себя оговаривала и на следствии к ней применяли методы устрашения и принуждали лгать. Этого не было, но многое из того, о чем она следователю говорила, в дело не вошло.
В 1941 году Нина Николаевна разошлась с Нанием. У ее семидесятилетней матери появились признаки психического заболевания, которое быстро прогрессировало. А умалишенных немцы уничтожали. Из-за нищеты, страха за мать она пошла работать в типографию. Сначала просто корректором, потом ее назначили редактором. От этой должности она хотела отказаться, но ее отказа немцы не приняли. Или становись редактором, или уходи.
«Боясь потерять место, боясь голодной смерти, боясь уничтожения психически больной матери, я согласилась», – писала она позднее в письме Генеральному прокурору Союза ССР.
В 1944-м при освобождении Крыма, когда пошли слухи о том, что наступающие советские войска без суда и следствия расстреливают всех, кто работал на немцев, она бежала в Одессу. Там беженцев сняли с парохода, посадили в товарные вагоны и отправили в Германию в рабочий лагерь. При освобождении Нина Николаевна оказалась в американской зоне возле Любека. Осенью сорок пятого она добровольно вернулась в Россию и пошла в МГБ к местному начальнику Рудикову.
О дальнейшем пишет Ю.А. Первова:
«– Я ему без утайки рассказала, почему пошла работать к немцам. Он внимательно меня выслушал, – вспоминала в одном из разговоров Нина Николаевна. – Я ему говорю, что пришла арестовываться. Рудиков сказал: „Идите, разберемся“.
– Ну и разобрались? – спросила я.
– Да, – невесело ответила она. – Недели через две возвращаюсь домой из лесу – стоят двое военных у калитки. Сердце екнуло: за мной! Так и вышло».
Ее признали виновной в сотрудничестве с немецкими карательными органами и измене Родине и присудили к 10 годам лишения свободы с поражением в правах на 5 лет и конфискацией имущества.
Наказание она отбывала на Севере, в Печоре, где строили железнодорожную ветку. В лагере работала медсестрой и переписывалась с теми, кто не боялся ей писать. Таких людей было немного – Борис Гриневский, Вл. Смиренский, но самым верным ее корреспондентом вновь стала Калицкая, к тому времени уже вдова <…>
Калицкая присылала ей из своей пенсии деньги, посылки с продуктами, рабочие тетради, помогала материалами о Грине и собственноручно переписывала рассказы, которые были нужны Нине Николаевне для ее мемуаров; она подбадривала ее и поддерживала как могла. Много было надежд на амнистию, но отбыла в заключении Нина Николаевна почти весь срок и на свободу вышла только в 1955 году. Отбыла те десять лет, которые должен был отбыть по приговору Севастопольского военного суда полвека назад ее муж.
Там же, на севере, она писала по вечерам мемуары о Грине и давала читать его книги самым близким людям, с которыми связала ее лагерная дружба. А между тем над покойным писателем разразилась буря. В 1950 году, когда исполнялось семьдесят лет со дня его рождения, в «Новом мире» была опубликована статья В. Важдаева «Проповедник космополитизма: Нечистый смысл „чистого искусства“ Александра Грина» <…>
И наполнение соответствующее:
«Он не любил своей родины… Идейный и политический смысл создания А. Грином „своего, особого мира“ легко расшифровывается как духовная эмиграция… Он был воинствующим реакционером и космополитом… Для Грина существуют три страны, где живут персонажи его произведений. Первая – это страна отрицаемой реальности, страна революционной действительной жизни. О ней Грин говорит редко, но формулой умолчания подразумевает ее всегда.
Вторая страна – „мечта“, сама Гринландия, идеальный космополитический рай… И третья страна – где обитает „бегущая по волнам“, страна, находящаяся вне всякой реальности и даже вне жизни. Мир А. Грина населен темной массой и героями аристократами, которые, по его же словам, напоминают „старинную табакерку“… „Демонический герой“, как его стыдливо определяет эстетская критика, излюблен и поэтизируется Грином… Декадентско-патологическое творчество…
Из-под пера Грина вышли чудовищные, гнусные страницы… В творчестве его нет ни чистоты, ни гуманизма, которые приписывают ему апологеты; при малейшей попытке анализа этот миф разлетается как дым, и остается мрачная, безнадежная злоба реакционера, ненавидящего народ».

А.С. Грин

Александр Степанович Грин (1880–1932)

Ничего этого Нина Николаевна не знала, «Новый мир» до Печоры не доходил. Не знала она и того, что книги Грина изымаются из библиотек. Она писала свои воспоминания, и они согревали ее, она вспоминала его и себя, молодую, наивную, совсем не предполагавшую, что случится на ее веку. В этих мемуарах было много личного, сокровенного, что она не боялась обнажить. Она писала, и для нее самой становились ясными вещи, о которых, живя с Грином, она не задумывалась и не догадывалась:
«Ни ума, ни понимания жизни, ни образования ему от меня не нужно было.
– Ты забота моя, Котофеинька мой, который ходит сам по себе, а всем хорошо, – говаривал он.
И если бы я в то время была другая, такая, как теперь, с твердо выработанным миросозерцанием и мироощущением, с уменьем, может быть, лучше наладить нашу с ним материальную жизнь, я уверена – царапала бы его утомленные, иссеченные жизнью нервы. Как хотел Александр Степанович, всегда жила я; только изредка, в трагическом, действуя своим умом. Жила, как хотелось ему, хотела всегда быть такой, как представлялось ему».

А.С. Грин. Н.Н. Грин

А.С. Грин. Н.Н. Грин.

«Теперь, в горести моих последних одиноких дней, как часто я вспоминаю тепло их ласковых рук, – описывала она Феодосию, когда с матерью и мужем они сидели по вечерам под кирпичным абажуром, – и благодарю судьбу, что все это я чувствовала каждую минуту их жизни со мной, смиренно снося горести, которые с избытком покрывались горячей любовью и лаской родных».
А еще писала о том, как умирал брошенный советскими писателями Грин, как его не печатали в конце двадцатых, как мучили его суды с издателями, как голодал он и его семья в начале тридцатых и как никто из писателей не пришел его хоронить. Против воли эти мемуары превращались в обвинительный документ. Вдова Грина к этому не стремилась, она писала, как было – о плохом и о хорошем, и спорила разве что с Верой Павловной, пытаясь доказать, что не таким был Грин, как та его изобразила. «Пусть были у меня горестные дни его пьянства и, может быть, такого, о чем я не хотела думать, – все покрывалось прелестью наших других дней».
Но и более близкого человека, чем Калицкая, у нее не было, и когда в 1951 году Вера Павловна умерла, Нина Николаевна тяжело переживала эту потерю.
Воспоминания она отправила с оказией своему родному брату Константину Николаевичу Миронову. Это был один из тех многих людей, кого посадили в 1937-м, и тех немногих, кого выпустили в 1939-м. Его младший брат Сергей был арестован в 1934-м и погиб в лагерях. Всю оставшуюся жизнь К. Н. Миронов провел в страхе и ожидании повторного ареста и, получив воспоминания сестры, он сжег их (это стало известно позднее от его жены), а Нине Николаевне написал:
«На письменном столе лежали разные мои деловые бумаги, а с ними наверху твои воспоминания. Сынишка дочери Левушка взял стул, сложил на него бумаги и твои записки и потащил в другую комнату – мыли пол. Когда мальчик – а ему семь лет – тащил стул, он споткнулся, все полетело в горячую воду… Я и сушил твои записи, но ничего прочесть нельзя…»
Получив это письмо, она стала все писать снова. И если бы ее мемуары были опять сожжены, утоплены, порваны на клочки – писала бы и писала до самого смертного часа. Потому что другой цели и другого оправдания жизни у нее не было.
В 1953 году ее перевели с Печоры в лагерь под Астрахань. «Туда отправляли доходяг или тех, с кем хотели свести счеты. Лагерь хуже печорского, да и климат другой: изнуряющая влажная жара, летом градусов до тридцати пяти», – вспоминала другая узница этого лагеря, Варвара Игнатьевна Бондаренко, хорошо Нину Николаевну знавшая.
Многие заключенные не выдерживали, умирали, шестидесятилетняя вдова Грина выжила.
В 1955-м по амнистии ее освободили. Она уехала в Москву, где Иван Алексеевич Новиков добился того, чтобы она получала пенсию в Союзе писателей. Он же вместе с Паустовским стал бороться за то, чтобы в Гослитиздате вышел в 1956 году сборник Грина и Нина Николаевна получила за него гонорар. Сделать это было очень сложно, так как срок ее авторского права истек в 1947 году. По совету юриста Союза писателей она написала заявление, мотивируя свою просьбу тем, что Грина перестали печатать за три года до истечения срока авторского права. Ей отказали. Теоретически даже можно понять почему. Сделай сегодня исключение для одной, завтра выстроится целая очередь наследников. Однако дело на этом не закончилось. Нине Николаевне помогли.
Вообще вся дальнейшая история жизни вдовы Александра Степановича Грина представляет собой нечто вроде покаяния функционеров и отдельных членов Союза советских писателей перед памятью человека, который на глазах у этого самого союза (или, точнее, его предшественника – советской литературной общественности) умирал в нищете в голодном Крыму.
Когда в 1956 году в Гослитиздате впервые за много лет вышло «Избранное» Грина, тираж был распродан моментально, и Нина Грин не получила ни копейки, в дело вмешался новый заместитель по административно-хозяйственным делам Союза писателей Виктор Николаевич Ильин.
Кадровый работник НКВД с 1933 года, ведший наблюдение за творческой интеллигенцией, следователь, допрашивавший Бухарина, арестант 1937-го, генерал КГБ, брошенный в 50-е годы партией и правительством на литературу и ставший крупным союзписательским начальником в 60-е, он оставил о себе целый ком самых разных воспоминаний. Его считали душителем литературы, он имел прямое отношение к делу Синявского и Даниэля, но для Нины Грин этот человек сделал почти все. Почти. Трудно сказать почему. Оттого ли, что любил Грина, или оттого, что сам просидел пять лет в тюрьме. Но 100 тысяч рублей за «Избранное» Нина Грин получила только потому, что генерал Ильин пошел в Совет министров.
С этими деньгами она отправилась в Старый Крым, на могилу мужа и к домику, в котором он умирал. Могила Грина находилась в состоянии ужасном, доска была разбита, ограды не было, дом, который выстроила Нина Николаевна и Наний в тридцатые годы, принадлежал первому секретарю Старокрымского райкома партии Иванову, а домик, где умер Грин, использовался в качестве сарая.
Обо всем этом она знала и раньше. Еще в 1947 году брат Александра Степановича Борис ездил в Старый Крым, а перед тем он писал невестке в лагерь: «Я все боюсь, чтобы не забыли о Грине… Но слава Богу, живы Вы и будете будировать Ленгиз. Давно бы я сходил к Тихонову, но очень плохо одет, боюсь своим видом невзрачным вызвать плохое представление и затемнить частично легенду о Грине, а еще могут подумать, что я заинтересован материально. Это было бы неверно. Вы меня знаете».
В другом письме он отчитывался о своей поездке, которая произошла по настоянию Нины Николаевны: «Были у Тихонова и Паустовского и беседовали с ними относительно моей командировки. И тот и другой отнеслись сочувственно. Н. С. Тихонов помог получить мне две тысячи на расходы. Правда, деньги очень небольшие и окупили только дорогу. Из этих денег я переслал Вам 200 рублей 11.04, не знаю только, получили ли Вы.
…Тихонов и его жена Мария Константиновна – очень симпатичные люди, сочувственно отнеслись ко мне и попросили писать, как пойдут дела.
Паустовский и его жена также сердечно нас приняли и просили на обратном пути заехать и отчитаться во всем.
…При немцах дом был превращен в конюшню, а в настоящее время тоже коровник. В Вашем доме живет секретарь РК Старого Крыма Аралев. Я заявил в жилотдел, чтобы они не смели держать корову и сохраняли бы его. Говорили только с женой, весьма хамская тетка».
В 1955-м секретарь райкома сменился, но в домике по-прежнему был сарай, хотя жила уже не корова, а куры.
Эти куры первого секретаря Иванова и стали камнем преткновения в долгой тяжбе между Ниной Грин и Старокрымским райкомом партии. Александр Исаевич Солженицын в свое время написал книгу «Бодался теленок с дубом» о своей борьбе с советской системой. Нечто подобное, хотя и в гораздо меньших масштабах, могла бы написать она.
Местные власти уперлись. Им не нравился Грин, относительно которого все было еще недавно, в 1952 году, разъяснено в Большой советской энциклопедии: буржуазный космополит и ницшеанец. Им не нравилась хлопотливая, независимая и состоятельная вдова, не реабилитированная, а только амнистированная, но ведущая себя так, точно за ней стоит какая-то могучая сила. Она ничего не просила, но требовала. После первой растерянности оторопелость от ее настойчивых действий прошла и они перешли в наступление: а вы, собственно, кто такая? Вы на немцев работали!
Проницательный генерал КГБ Ильин, который в то время уже пошел на повышение и из завхоза в Союзе писателей поднялся до должности ответственного секретаря Московского отделения СП, сразу все понял и дал однозначный совет: боритесь за реабилитацию. Обещал помочь сам, но у нее от первых успехов, что ли, от денег, от просто какой-то расслабленности и эйфории закружилась голова. В ней, лагернице с десятилетним стажем, снова заговорила беспечная, доверчивая Тави Тум. Зачем ей какая-то реабилитация, хлопоты, из-за которых надо бросать Старый Крым и ехать в Саратов, искать свидетелей, собирать по крупицам доказательства того, что во время войны она не только не сотрудничала с карательными органами и никого не выдавала, но спасла от расстрела 13 человек, подозреваемых немцами в связях с партизанами, – зачем ей все это, если совесть у нее чиста и если хороших людей больше, чем плохих, и все так любят Александра Степановича. Неужели кто-то может быть всерьез против нее? Да плюс еще за спиной – могущественный орден, государство в государстве – Союз советских писателей и лично Паустовский, Сурков, Федин, Воронков, Прокофьев, питерский профессор Мануйлов да тот же Ильин обещают ей свою поддержку.
«Persona gratissima в нашей стране был у меня и сказал: „Если будут тянуть, сообщите мне, – мы так вздернем, что небо с овчинку покажется“. Но я не хочу этим пользоваться», – писала она одному из своих друзей.
Она махнула на совет генерала рукой, а Ильин настаивать не стал. Ильин замотался, у надзирателя за советскими писателями и без вдовы Грина хватало проблем. Потом он в этом раскаивался, жалел, что не довел дело до конца, потом, когда неснятая судимость Нины Николаевны стала препоной в ее борьбе за музей – все спохватились, но было уже поздно.
Пора массовых реабилитаций заканчивалась, и когда два года спустя, в 1958-м она написала заявление в Генеральную прокуратуру, несмотря на хлопоты Ильина, в деле Нины Грин что-то не сработало и в реабилитации ей отказали.
А война за домик Грина продолжалась. Паустовский вместе с молодым журналистом Станюковичем подготовил фельетон для «Комсомольской правды». В газете сначала ухватились, а потом дали попятную: неудобно было комсомолу на партию наезжать.
Меж тем противная сторона уже брала инициативу в свои руки. Покуда Нина Николаевна добивалась в Москве реабилитации, по Старому Крыму поползли слухи: Грин был брошен женой за два года до смерти и умирал на соломе, во время войны его вдова переливала кровь умервщленных младенцев раненым немцам, а теперь добивается восстановления домика, чтобы организовать в нем шпионскую явку для германского резидента. Все это было набрано типографским способом в виде статьи в райкоме партии и показывалось всем желающим.
И в городе поверили. Не зря когда-то придумал Грин Каперну. Ею стал городок, где он умер в нищете и забвении и где в его жену, бывшую с ним до последнего вздоха, двадцать пять лет спустя бросали камни и палки мальчишки с криками: «Фашистка! Шпионка!»
«Она шла, не ускоряя шаг, глядя прямо перед собой, – рассказывала молодая местная учительница. – Лицо было строгое, скорбное. Я выбегала из дому, разгоняла ребят, стыдила их, даже плакала. Один раз, когда я горько расплакалась, Нина Николаевна сказала: „Ну что ты, девочка, они ведь не виноваты. Их научили“».
В Союзе писателей растерялись, Крымский обком действовал, заваливая Москву разоблачительными письмами. Воронков и Ильин молчали и ничего не отвечали. Ей казалось, что ее снова все бросили, но то было затишье перед спасительной для нее бурей.
В марте 1959 года главным редактором «Литературной газеты» вместо Кочетова стал писатель-фронтовик С.С. Смирнов, и в первом же, подписанном им номере вышел фельетон Ленча «Курица и бессмертие». Это был тот самый случай, когда «Литературка» советских времен полностью оправдала статус независимого издания и куснула партию.
«Больше трех лет вдова Грина, Союз писателей и Литфонд ведут борьбу с Л. Ивановым за домик Грина. Домик этот находится на краю территории, принадлежащей тов. Иванову. Его просят: отдайте под домик Грина всего шесть соток, вам останется достаточно. Но тов. Иванов непреклонен. И старокрымские власти покорно охраняют это категорическое „нет“».
«Это самая вкусная курица, которую я когда-либо ела», – сказала она Ленчу при встрече в Москве, но до победы надо было еще идти и идти.
В Крыму зароптали. Открыто возмущаться статьей в «Литгазете» не посмели, но обком партии закусил удила, Старый Крым оскорбился, и слухи о том, что Нина Николаевна бросила Грина, да и вообще была не жена его, но любовница, снова поползли по Каперне.
Мудрый Ильин знал, что делать. По его совету Нина Николаевна взяла в ЦГАЛИ справку. Текст ее приводит в своей книге Ю.А. Первова и совершенно справедливо пишет о том, что такая справка заслуживает быть процитированной полностью.
Главное архивное управление Центральный государственный архив Литературы и искусства СССР
Архивная справка
11 июня 1959 года
16/6/535
По документальным материалам ЦГАЛИ СССР установлено, что Грин Нина Николаевна, жена писателя А.С. Грина, в 1929–1932 годах жила с А.С. Грином, находясь с ним в добрых семейных отношениях. Об этом свидетельствуют стихотворения А.С. Грина за эти годы (последнее написано в марте 1932 года). Н.Н. Грин сделаны повседневные записи о ходе болезни Грина вплоть до его смерти (8 июля). Наконец, об этом свидетельствуют письма Вересаева В.В., адресованные Н.Н. Грин в дни болезни Грина (апрель – июнь 1932 года).
В письмах А.С. Грина к И.А. Новикову постоянно упоминается Н.Н. Грин (за 1929–1932 годы); эти письма писались от имени А.С. и Н. Н. Гринов. В дальнейшем (1932 год) переписку с И.А. Новиковым вела Н.Н. Грин и в своих письмах постоянно сообщала о состоянии здоровья А.С. Грина.
«Литературная газета» еще несколько раз давала материал под шапкой «По следам выступлений», в Крыму ими всякий раз пренебрегали, и только после того, как Старый Крым неожиданно перестал быть райцентром и райком партии съехал (если только эта реорганизация не дело рук всемогущего ведомства Ильина), домик Грина Нине Николаевне вернули.
«О результатах Ваших хлопот по восстановлению домика сообщу К.А. Федину. Он тоже близко к сердцу принял это дело. Ему будет приятно узнать, что работники Крымского обкома оказались на высоте», – ласково писал Ильин Нине Николаевне.
Союз писателей победил коммунистическую партию. Хотя бы в одном отдельно взятом месте. Месте, где умер Грин. Случилось это в 1960 году <…>
После возвращения дома Грина Нина Николаевна прожила еще десять лет. За эти годы Старый Крым превратился в место массового паломничества. Кто только не побывал на улице Карла Либкнехта – студенты, рабочие, интеллигенты, моряки, пионеры, которые взяли моду украшать ограду на могиле Грина алыми галстуками, был даже один архиепископ.
«Глубочайшую приношу благодарность Нине Николаевне Грин за ее труды по сохранению памяти о великом писателе, за ее искреннюю любовь к нему, которую я почувствовал в рассказах о нем.
Архиепископ Алексий. 4 июля 1961 года».
Она всех принимала, проводила экскурсии, не получая от государства ни гроша, а тиражи книг ее мужа давно перевалили за несколько миллионов. Государство гребло деньги лопатой. У нее – пенсия 21 рубль, и не на что было починить крышу.

Н.Н. Грин. 1965 год

Нина Николаевна Грин. 1965 год.

Она была подвижницей, но отнюдь не старушкой – божьим одуванчиком, и ко всему, что касалось Грина, относилась ревниво. Вдребезги разругала фильм «Алые паруса», где сыграли Вертинская и Лановой: «Ассоль – деревяшечка с неприятным голосом, Грэй – истаскавшийся молодчик. Разве умный чистый Грэй мог быть похож на этого красивенького губошлепа. Все не так». Продолжала ругать Борисова и Смиренского, сердилась на Паустовского, который, по ее мнению, не так понимал Грина, обиделась на Сандлера, опубликовавшего, вопреки ее согласию, рассказ «Заслуга рядового Пантелеева» в «Литературной России».
Еще раз она обратилась в прокуратуру с просьбой о реабилитации. Эту просьбу поддержал автор «Брестской крепости» С.С. Смирнов, который писал на имя Главного военного прокурора:
«На протяжении многих лет районный комитет партии при поддержке областного комитета партии в Севастополе ведут против старухи, вдовы знаменитого русского писателя, которой было посвящено лучшее его произведение „Алые паруса“, совершенно, на мой взгляд, недостойную войну. Я имею все основания считать, что эта война ведется главным образом из-за затронутых самолюбий после появления фельетона „Курица и бессмертие“ в „Литературной газете“, в котором подвергался критике бывший секретарь райкома партии Старого Крыма тов. Иванов. В настоящее время тов. Иванов, как мне известно, работает в обкоме партии и, видимо, продолжает сводить счеты с Н.Н. Грин, платя за появившийся на страницах газеты фельетон…
Как Вы увидите из целого ряда обстоятельств дела, в Крыму некоторые люди не останавливаются перед прямой клеветой на Н.Н. Грин. Документами, приложенными к этому моему заявлению, опровергается целый ряд клеветнических утверждений. Не сомневаюсь, что при расследовании такими же пустыми окажутся и многие другие обвинения. И хотя у Н.Н. Грин есть несомненная вина, все же наказание, которое она отбыла, мне кажется не соответствующим степени этой вины».
В реабилитации в Москве отказали. И неприступно стоял крымский обком: «Мы за Грина, но против его вдовы. Музей будет только тогда, когда она умрет». Так и случилось.
Нина Николаевна Грин умерла 27 сентября 1970 года в Киеве и, согласно своему завещанию, должна была быть похоронена рядом с Грином и своей матерью. Гроб перевезли в Старый Крым. И тут совершилась последняя подлость, которую могла сделать по отношению к ней партия: хоронить рядом с Грином власти запретили.
«Было проведено четыре срочных совещания на областном уровне. Решения были однозначны. Мы звонили в Москву в Союз писателей. Они звонили в ЦК КПУ. Высшее начальство подтвердило: „Все правильно. Не разрешать“».
Ее хоронили нанятые райисполкомом рабочие. Туристам, которые случайно оказались в тот день в Старом Крыму, говорили: «Вы знаете, кто была вдова Грина? Она предавала советских людей».
«Могила на кладбище была вырыта метрах в пятидесяти от ограды Грина. Опустили на веревках гроб. Все происходило в полном молчании. Мы стояли в стороне. Туристы были рядом с нами. Оплеванные, обесчещенные, смотрели мы на это кощунство. У всех была одна мысль: „Перехоронить!“», – вспоминала душеприказчица Н.Н. Грин Ю.А. Первова.
Поразительно, но они это сделали.
Глухой ночью 23 октября 1971-го, в день рождения Нины Николаевны, пятеро мужчин с саперными лопатами и женщина, стоявшая на «стреме», раскопали могилу, достали гроб и перенесли его за ограду, к Грину, где соорудили нишу и заложили ее камнями. Никто ни о чем не узнал, однако год спустя в КГБ попал дневник одного из участников этой операции. Их вызвали, пожурили, пригрозили, но тем все и кончилось…
Официально в средствах массовой информации о том, что Нина Николаевна Грин похоронена в одной ограде с мужем, стало известно только в 1990 году. Еще семь лет спустя она была реабилитирована прокуратурой Автономной республики Крым.
Музей Грина в Феодосии открыли в 1970-м. Год спустя открылся музей в Старом Крыму.

Варламов А.Н. Александр Грин. – 
Москва : Мол. гвардия, 2005. – 450 с. – (Жизнь замечательных людей).

В Петербурге. 23.06.2019. Фото Т. Праздниковой

Фото Татьяны Праздниковой. Санкт-Петербург. 2019 год.    




Новости

Все новости

10.12.2019 новое

ВИКТОР КОНЕЦКИЙ. «В МОРЯХ ТВОЯ ДОРОГА»

26.11.2019 новое

КНИЖНОЙ ЛАВКЕ ПИСАТЕЛЕЙ – 85

22.11.2019 новое

«СУДЬБА РУССКОЙ ЭСКАДРЫ: КОРАБЛИ И ЛЮДИ»


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru