Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»

23.04.2020

НЕНАВИЖУ ВОЙНУ

      «…От фронтовиков я отличаюсь и тем, что хотя много убивали и самого меня, и самых моих родных людей, но я сам никого в отмщение убить не мог и не убил. А дорого бы дал в своё время за то, чтобы хоть один паршивый немец, стрелявший по мне, был на моём счету».
Виктор Конецкий

Незадолго до ухода Виктора Конецкого корреспондент «Литературной газеты» спросил его, простил ли он немцев. «Я лично не простил, – ответил Виктор Викторович. – Я блокадник и считаю: то, что пришлось пережить ленинградцам, невозможно простить… Даже христианские проповеди о всепрощении не могут заставить забыть ужасы тех лет... Всё это – за пределами обычного человеческого сознания…»
Помню, как в самом начале 1990-х Д.А. Гранин привёл в наш дом немецких писателей: они прибыли в Ленинград с гуманитарной денежной помощью. «Знаю твой характер, Виктор, – шепнул Конецкому в прихожей Даниил Александрович, – промолчи… Они приехали помочь писателям, ты же знаешь, многие бедствуют…»
К деньгам тем Виктор Викторович не притронулся, и дальнейшей их судьбой не интересовался.
В архиве писателя сохранилась статья (вероятно, 1990-х годов) Юрия Михайловича Оклянского – блокадника, ровесника Конецкого (младше Виктора Викторовича всего на десять дней), автора книг о К. Федине, Ю. Трифонове, Ф. Абрамове. Она – о прощении, и невозможности забыть пережитое – личное мнение, на которое имеет право каждый.
Я вспомнила об этой статье, прочитав заметку шеф-редактора журнала «Родина» – нашего друга Игоря Коца.
Войну – любую – нельзя любить, её можно только ненавидеть. Но прислушаемся к словам Виктора Конецкого: «Пускай это звучит выспренно, но моё поколение военных подростков были и есть дети 1941 года: тогда мы научились любить Отечество».
Татьяна Акулова-Конецкая

ГЛАЗАМИ БЛОКАДНОГО МАЛЬЧИШКИ
ЮРИЙ ОКЛЯНСКИЙ
НЕМЦЫ И РУССКИЕ
Воспоминание в Гамбурге о Ленинградской блокаде

Недавно я стоял в Гамбурге посреди огромной покрытой старинной брусчаткой площади перед городской ратушей. Стоял долго и, вероятно, нелепо, уставившись в одну точку. Я смотрел на вход составной обширной палатки, похожей больше на палаточный городок, у которой не прекращалась деловая суета. Туда входили люди с большими упаковками в руках. Это были немцы. Они несли свою добровольную помощь Ленинграду.
После я беседовал с некоторыми из них. Вот супружеская пара, лет по сорок пять. Оба рождённые уже после войны. Он работает на фармацевтическом заводе. Она – секретарь-менеджер в одной из фирм. – Бывали ли они когда-нибудь в России, в Ленинграде? – Нет, никогда! – Отправляете ли вы посылки по конкретному адресу или – как-то ещё? – Раньше отправляли просто на город, теперь отыскались и адресаты. Это – пенсионеры Малышевы с набережной реки Карповки. Они очень бедствуют…
Карповская набережная! Это были те самые места, где всего через одну улицу неожиданно навалилась на меня, двенадцатилетнего мальчишку, и навсегда сломала мою жизнь Ленинградская блокада. Теперь неподалёку от Карповской набережной есть симпатичный зелёный скверик, где в летний день под надзором бабушек играют в песочек ничего не подозревающие малыши. А я всё ещё вижу на этом месте дом, на пятом этаже которого жил Алька Дергазуз, по прозвищу «Дёрни за ус», а в соседнем подъезде – Юка, мои школьные предвоенные дружки. Дом срезало снарядом январской ночью 1942 года. А утром я ходил смотреть на развалины. И мне ещё очень повезло. День был ослепительно жёлтым от солнца и лютого мороза. А на звенящей заснеженной мостовой, я неожиданно для себя нашёл крупную замёрзшую крошку хлеба. И тут же её съел. Не жалость к Альке и Юке, а вкус этого мякнувшего во рту ржаного хлеба и вид обледенелого солнца над головой остались самыми сильными впечатлениями этого дня.
– А как вы поддерживаете контакты? Вы знаете русский? – продолжая думать о своём, подбрасываю я новые вопросы супружеской чете. – Нет! – А эти старики с Карповки – они знают немецкий? – Тоже – нет! – И как же? – удивлённо развожу я руками. – О, всегда есть выход! – чуть щурится моя собеседница. – И мы, и они находим добровольных переводчиков. Пусть с опозданием, но друг друга понимаем…
В углу, у посылочных штабелей, перекидывают и переставляют ящики и пакеты бородатые братья-самаритяне, сотрудники благотворительной организации «Рабочего союза самаритян», который является одним из организаторов кампании помощи Ленинграду. Несколько позднее старший расскажет мне, что только за две недели октября от гамбуржцев поступило три с половиной тысячи «приватпакетов», то есть частных посылок. Каждый день, стало быть, сюда приходят двести пятьдесят добровольных жертвователей! Такой наплыв объясняется тем, что вот-вот в Гамбурском порту начнётся быстрая загрузка очередного парохода на Ленинград.
Немцы и русские! На протяжении всей истории соседи-немцы были нашими вечными врагами, соперниками и вечными учителями. Это известно. В наших царях было больше немецкой крови, чем русской. А уж с петровских времён армия, департаменты государственного управления и промышленное производство, предпринимательские и инженерные конторы были обустроены по германскому образцу и густо прослоены немецкими специалистами, советниками и сановниками. «Бухгалтерия», «галстук» и «парикмахерская» – тоже немецкие слова. Даже такой природный русак, как Иван Гончаров, в противовес Обломову славил Штольца. И в то же время мы непрестанно бились насмерть. Решающими противниками в двух мировых войнах были немцы и русские. А уж сколько примитивных легенд, анекдотов и расхожих мифов с наускивания официозной пропаганды укоренилось за эти века в обыденном сознании обоих народов друг о друге! О глупых и расчётливых «Фрицах» и о диких и ленивых «Иванах». За два последних века российские войска дважды победоносно вступали в Берлин, а немцам взять Москву так и не удалось. Налицо, казалось бы, явно неудовлетворительное чувство исторического соперничества.
И вот извечный соперник и враг тяжело болен. Большой русский медведь лежит в тяжёлом обмороке, в параличе, и неизвестно оправится ли он вновь и когда. Казалось бы, немцам только радоваться этому, ликовать и потирать руки! А они плачут вместе с нами, шлют посылки. Какой парадокс!
За три с лишним месяца я проехал многие города Германии, беседовал с самыми разными людьми, включая даже умеренных неонацистов, набирающих теперь силы под лозунгом «Германия – для немцев!» Встречал разные чувства к России и русским – сострадания: вины за то, что в происходящем ныне в России всё ещё отдалённо аукаются и гибельные последствия военного германского нашествия; благодарность за недавнее объединение собственной страны; опасений неконтролируемой разнузданности событий на Востоке; и даже страха за себя. Но злорадства не встречал нигде и ни у кого.
Немцы бережливы. Это тоже известно. В том трудовом районе Мюнхена, где я жил больше месяца, «sparen» (экономить) – популярное слово. «Сэкономленный пфеннинг заработан дважды» – пословица. Подруга хозяйки, с которой намечалась воскресная семейная прогулка за город, не позвонила ей утром в условленное время, что означало, что по каким-то причинам она остаётся дома, звонить же без нужды – только тратить лишние 30 пфеннингов. И эта же самая подруга, как рассказали мне позже, только что послала две посылки в наши пределы, каждая из которых, считая почтовые расходы, обошлись, наверное, в 300 марок…
А мюнхенский полицейский Герберт Брех, с которым мне посчастливилось познакомиться! Он создал целую организацию под названием «Прямая гуманитарная помощь». Израсходовал на неё все свои сбережения, посвящает ей каждую свободную минуту. Весь свой поделенный прошлогодний отпуск в августе и октябре провёл между Германией и Россией, перевозя на многих грузовиках и автомашинах «конвоя» и распределяя собранные посылки и пожертвования. Брех называет себя атеистом, но идеи его близки к тому, что делают гамбургские «самаритяне».
Несколько лет назад Виктор Конецкий дал мне прочитать свою новую книгу – «Ледовые брызги». Там был рассказ о блокаде. И история, а точнее, как всегда у Конецкого, бывальщина, передана там жуткая в своей привычной обыденности. Мать, которой посчастливилось раздобыть по случаю какую-то жидкую баланду, чтобы больше досталось её голодным детям, выпроваживает на январскую улицу доковылявшую к ней передохнуть изнемогающую от истощения сестру, выпроваживает почти на верную смерть…
Виктор Викторович признался мне, что это первый его рассказ о блокаде, который он, сняв с себя внутренний зарок, решился написать. Потому что в физиологическом вымирании самом по себе нет эстетики, нет нравственных уроков. Предмет литературы – жизнь духа, но дух-то как раз пассивная и бесцельная смерть вытравляет. Смерть же сама по себе не годится ни для чего. Разве что нагромождать новые ужасы – но зачем?

В блокадном Ленинграде

С Конецким мы полные ровесники, оба мальчишками пережили блокаду. Я думаю так же, как и он. Что можно рассказать о спалённой мальчишеской душе? Какой нравственный урок заключается, например, в том, что, направляясь хотя бы к развалинам Алькиного и Юкиного дома, я спокойно перешагивал через труп мужчины, в заиндевелом чёрном пальто и шапке-ушанке, валявшийся у нас в подъезде не первый день?
Мужчина этот упал от истощения и замёрз на приступках лестницы у самого входа, и его никто не убирал. Да и мог ли я испытывать хоть какие-то чувства к этому мертвецу, если на полу в одной из комнат нетопленной нашей квартиры (все мы ютились на кухне) уже два месяца лежали собственные покойники. А когда к весне – по необходимости – мы должны были отвезти их в морг – зашитых в простыни, на детских саночках, как тогда возили все, – то в Ботанической саду на нашей Петроградской стороне я увидел размах происходившего. Вот где было настоящее Пискарёвское кладбище!
По-своему я, конечно, понимаю тех, кто придумал и создал бесконечные, как розовые столы, гранитные надгробья Пискарёвского кладбища и выбил там триумфальные слова: Никто не забыт и ничто не забыто». Однако оформление это ещё передаёт, пожалуй, оптимистическую эстетику устроителей, но даже и намёка не содержит на жалкую позорную смерть, постигшую миллион с лишним погибших.
Я не люблю Пискарёвское кладбище.
То же самое, к сожалению, отчасти вынужден сказать и о «Блокадной книге» Адамовича и Гранина. Натужный её оптимизм, которого авторы, конечно, всячески пытались избежать, но который, так сказать, был запрограммирован в те годы, чем-то напоминает мне оформление Пискарёвского кладбища, а заставить себя пойти туда во второй раз я не могу.
Вероятно, это сугубо индивидуальное чувство. Но я до сих пор не мог выдавить из себя о блокаде, что называется, и двух слов. Забыть я о ней не мог, но и вспоминать не хотел. А вот теперь вдруг заговорилось само собой.
Что же заставило меня разжать зубы? Великодушие бывших врагов? Прозревшая душа народа, который не хочет быть таким, как прежде, – наверное, вот что. Это поколебало былой запрет, внезапно расковало. Великодушие, помимо прочего, наверное, и врачующая сила.

РОДИНА

ГОЛОС ЖУРНАЛА «РОДИНА»

ИГОРЬ КОЦ
У ПОРОГА ЧУЛПАН ХАМАТОВОЙ

В последние дни многие, в том числе уважаемые мной люди, взялись горячо защищать позицию актрисы Чулпан Хаматовой: «Я, например, ненавижу Великую Отечественную войну, я не могу ей гордиться, – заявила она. – Для меня это боль, кровь и страдание не только русского народа, но и немецкого, солдат и мирного населения других стран. Я в принципе ненавижу войны и ни одну из них никогда не поддержу…» – и так далее.
Можно ненавидеть разные войны. Не буду перечислять, какие именно. Но лучше бы Чулпан Хаматова помолчала про Великую Отечественную войну, без победы в которой – нашей Победы – она бы никогда не родилась. И не родились бы дети из ее фонда «Подари жизнь», не подари им жизнь наш солдат, перерезавший горло фашисту. Тому самому немецкому оккупанту, чьи кровь и страдание так ранят сердце актрисы.
И что-то так я разволновался, так тошно стало от очередной фальшивки погорелого театра, что взял и пересмотрел вчера фильм «У твоего порога». Больше пятидесяти лет не смотрел – и застыл у экрана как в щенячьем детстве. А потом перечитал до боли искреннюю заметку Андрея Смирнова об этом фильме в журнале «Родина». Из этой заметки я спустя целую вечность узнал, что снявшие фильм режиссер Василий Ордынский и оператор Игорь Слабневич прошли войну.
Посмотрел фильм. Успокоился и лег спать. Пусть Чулпан Хаматова ненавидит.
17 апреля 2020 года 

Кф У Твоего порога. 1962 год




Новости

Все новости

26.05.2020 новое

В БЕЛУЮ НОЧЬ

15.05.2020 новое

КОНКУРС «МОРСКОЕ НАСЛЕДИЕ РОССИИ»

12.05.2020 новое

ЮБИЛЕЙ МУЗЕЯ ИСТОРИИ ШКОЛЫ К. МАЯ


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru