В сборнике под общим названием «Соленый лед» живут разные произведения Виктора Конецкого, составившие часть его путевой прозы. Отсюда и жанровый подзаголовок «роман-странствие». Писатель открыто предупреждает читателя, чтобы тот не ждал сюжетного повествования. С другой стороны, микросюжетов, включенных в этот сложный текст, очень много. Наша цель выявить ленинградские реалии и принципы их включения в рассказы о встречах, служебных поездках автора-повествователя, о его друзьях, сослуживцах, родственниках.

Фото: Михаил Юрьевич Дмитриев. 1986 г.

С нашей точки зрения, к ленинградским реалиям относятся адреса, памятники, эпизоды, происходившие в родном городе, пейзажи. Хотя в повествовании речь идет о разных городах, различных морских путях, точкой отсчета, собственным «якорем» является Ленинград.

Вместе с автором мы чаще всего оказываемся там, где находится «малая родина», – в близи набережной Лейтенанта Шмидта, площади Труда. Однако он приводит нас и на Невский, и на улицу Декабристов, и на Садовую. Мы вместе с автором и одной из героинь штурмуем трамвай на углу Маклина, на лодке проплываем под Кировским мостом и с воды смотрим на Петропавловскую крепость. Глазами писателя видим всем знакомые памятники. В них подчеркнуто не величие, а приближенность к окружающим людям, своего рода осуществлено «заземление»:

«Петр Великий скакал, вдев босые ноги в стремена и простерев мощную длань к Неве. Царский конь хвостом держался за змею – ему не хватало для опоры третьей точки, он не мог скакать без змеи. Венок Петра густо позеленел»; «Шлейф Екатерины Великой свисал к ярким газонам, к цветам, обрызганным недавним дождем»; «А вот стоит памятник первому русскому плавателю вокруг света Ивану Крузенштерну Адмирал стоял высоко надо мной, обхватив себя за локти. Снег украшал его эполеты. Он добро глядел на окна Высшего военно-морского училища им. М.В. Фрунзе».

Нового человека повествователь проверяет восприятием непарадных мест Ленинграда – без соборов, мраморных дворцов и чугунных решеток. Такие места, а он их знает много, могут нравиться «людям с душой настроенческой, способным к тихой, но истинной радости». Потому-то и ведет он Тамару на «задворки»: «Он показал ей Пряжку с облупленным мрачным зданием больницы Николы Чудотворца, где за решетками окон виднелись серые халаты больных. Заборы, стены домов были пропитаны сыростью и неприглядны, и красоту их под этой неприглядностью могли почувствовать не все люди». Стоит отметить важное для повествователя умение видеть. «Что и как вижу я?» – задает себе вопрос автор, и все повествование становится ответом на этот вопрос. Один из главных принципов организации текста – принцип связи времен. Из Ленинграда (1960-х годов) мы переносимся ко времени начала службы автора на флоте (первая половина 1950-х годов), попадаем то в блокадный город его детства, а то и вообще в далекое прошлое.

Приведем несколько характерных примеров. Довольно подробно рассказано о январском дне 1944 года (эпизод в булочной, потом в квартирах умирающих от голода людей). Рассказ о Басаргине (психологическом двойнике автора) и Игоре Собакине, когда они проходят мимо Медного Всадника к собору, прерывается отсылкой к прошлому: «Когда предок Басаргина выводил против молодого царя озябших, робеющих солдат, Исаакий строился. Грязный работный люд глазел на бунт, и только у самых отчаянных рука поднималась швырнуть камень под копыта генеральской лошади».

Проплывая в начале очередного рейса под мостами через Неву, автор вспоминает, что «именно здесь была шведская крепость Ниеншанц... А справа, где виден на набережной зеленый огонек такси, был шведский порт Сабина. Петр его разрушил и на его месте построил смоляной двор. Теперь здесь Смольный, а раньше хранилась смола для всего Балтийского флота».

Уже говорилось, что географический центр повествования – набережная Лейтенанта Шмидта («набережная – моя родина»); как главная артерия и главный нерв текста, конечно, воспринимается Нева. «Нева текла императорски-величественно. Сквозь широкое окно – устье Невы –виднелась Европа. В Неве отражалась Эйфелева башня, собор Нотр-Дам и парижские мосты...».

Вместе с автором в разные периоды его жизни мы видим Ленинград и зимой, и летом, и ранним утром, и в сумерках, и глубокой ночью: «Мягкий ленинградский июнь и белые ночи»; «Была тьма и осенняя слякоть в Ленинграде»; «Морозный туман смешивался с поземкой»; «Нева уже вскрылась, туман, дымная мгла, пакгаузы, баржи, ранний рассвет».

В рассказ о дне сегодняшнем органически включаются воспоминания. Память соединяет прошлое с настоящим, не позволяет забыть близких людей, напоминает об ответственности за них: «...вспомнил про свою мать, про то, как она ждет его из рейсов, как думает по ночам о смерти...»; у памятника Крузенштерну вспомнил уже ушедшего друга Славку: «Я остановился возле Горного института и в память Славки снял шапку». В ряду этих воспоминаний оказываются значимы, на первый взгляд, мелочи. К примеру, две штучных папиросы, купленные в 1944 г. у безногого инвалида; связанные с блокадой детали: сбереженные матерью для сына папиросы от астмы (видимо, других не было); кусок обоев, на котором очевидно обгорелой спичкой написано: «Прошу зажечь эту венчальную свечку, когда умру». Есть среди врезавшихся в память «примет» города те, что создают неповторимый образ пространства Ленинграда. Одним из них для блокадного города является булочная. Очевидно, не случайно в рассказе о булочной используется сравнение с храмом: «...пар от дыхания витал над огоньками коптилок. А вокруг было, как в храме, приглушенно. И все смотрели на хлеб, на нож, на весы, на руки продавщиц, на крошки, на кусочки карточных талонов и на ножницы, которые быстрым зигзагом выхватывали из карточек талоны».

Обращаем внимание на повторы в авторском повествовании. Они позволяют не просто увидеть набережную, улицу, а вместе с повествователем пройти по ним, еще и еще раз вернуться на знакомое место: юная Тамара проходит «... мимо разбитой витрины аптеки, мимо вывески „Сберегательная касса“, мимо старинной чугунной тумбы на углу»; а потом она «...вышла на канал, потом на площадь, мимо старинной чугунной тумбы на углу, мимо вывески „Сберегательная касса“ и оказалась на бульваре Профсоюзов». В повествовании выделены не только впечатления от внешнего мира, но и ощущения, подсознание, состояние сна. Прочитав воспоминания Чуковского о Блоке, автор думал и мечтал, как сам признается, «книжно»: «Приснись мне та, которую я любил, приснись веселая березовая роща...». Вместо этого «приснились плеши обпиленных перед весной молодых лип в глубоком колодце двора. И броуново движение снежинок, завихренных сквозняком среди доходных домов Петроградской стороны в Ленинграде». Так образ города создается не только в мыслях наяву, но и в сновидениях.

Конецкий пытается найти словесное выражение мечты о жизни в родном городе: «У меня давно есть мечта – завести себе настоящую сибирскую лайку. Чтобы она жила со мной в Ленинграде, чтобы ей было жарко летом, чтобы она любила меня...». Нельзя сказать, что собака как-то снижает, упрощает мечту. Скорее наоборот: этот несуществующий пес, как и реальный Анчар, пропавший с зимующего судна в новогоднюю ночь, вызывает мысль о беспредельной верности, преданности.

В цепочке разнообразных воспоминаний, эпизодов, диалогов подспудно решается задача снять все наносное, попытаться стать «самим собой». «Материализуя» эту задачу, повествователь подчеркивает ее невероятную трудность и вновь связывает стремление найти себя с образом родного города: «Я смутно понял, что стать самим собой так же трудно, как поехать на Невский проспект, вылезти у Казанского собора, раздеться в скверике донага и – мало того – в голом виде забраться на постамент к Барклаю де Толли».

Ленинград не отпускает даже в Париже, и там при взгляде на мосты через Сену вспоминаются невские. И в Монако возникает не очень серьезная мысль, но тоже ассоциирующаяся с родиной (о собаках, которым здесь живется лучше, чем в Ленинграде). Подведем некоторые итоги наблюдений. В самых разных вариантах ленинградские реалии присутствуют во всех частях повествования – и как пространство, в котором развертывается действие, и как самые дорогие воспоминания, и как место встречи с друзьями и близкими, и как образы-символы. В определенном смысле можно утверждать, что эти вкрапления организуют

воспоминания, и как место встречи с друзьями и близкими, и как образы-символы. В определенном смысле можно утверждать, что эти вкрапления организуют повествование, определяют мироощущение повествователя, составляют канву текста.