Сегодня не стало Нелли Ивановны Кузнецовой (22 сентября 1933 – 4 июня 2026) – талантливого журналиста, Жены моряка.

В Таллине, где она жила и работала много лет, её хорошо знали: часто на страницах газеты «Молодёжь Эстонии» (увы, закрытой в 2009 году), и в других изданиях, появлялись заметки и статьи Н. Кузнецовой о судьбах моряков советского флота, которых она знала лично, о людях, личности которых вызывали живейший интерес и уважение. В 2010 году Н. И. Кузнецова успела выпустить книгу «Эстония в лицах».

С юности Нелли Ивановна была хранима любовью мужа Владимира Фёдоровича Кузнецова (6 июня 1930 – 31 июля 2016). С ним Виктор Конецкий учился в Ленинградском военно-морском подготовительном училище и в 1-м Балтийском ВВМУ.

В. Ф. Кузнецов прошёл путь на Северном флоте от помощника командира «большого охотника» до флагманского штурмана 130-й бригады кораблей ПЛО, затем руководил подготовкой экипажей ракетных подводных крейсеров стратегических ВМС в учебном центре ВМФ в Палдиски.

…Владимир Фёдорович скончался в день, который считал для себя главным – в день Военно-Морского флота России. «Это был человек одной присяги, одной большой цели, в личной жизни – одной большой любви» – такими словами простились с капитаном 1-го ранга Кузнецовым в Таллине его друзья-подводники. Сдержанный, интеллигентный Владимир Фёдорович никогда не возвращался домой без цветов для любимой Нелли…

Фото: Морской фонд имени Виктора Конецкого. 2007 г.

Н. И. Кузнецова похоронила мужа и единственную дочь (они упокоены в Таллине на кладбище Пярнамяэ), и продолжала жить, трогательно оберегаемая любимым племянником, и у последнего порога сохраняла в себе любовь к жизни и веру в то, что никто и никогда пути, пройденного нашим флотом, у нас не отберёт. Так и будет.

Светлая память, дорогая Нелли! Со святыми упокой, Господи!

Имя Виктора Конецкого, замечательного писателя-мариниста, занесено в Золотую Книгу Санкт-Петербурга, где навечно сохраняются «в назидание потомкам» имена людей, которые своей деятельностью принесли наибольшую пользу и славу городу и горожанам. ... Его любили читатели, любили моряки, о которых он писал много и жизнь которых знал досконально, поскольку сам плавал многие годы и в северных, и в южных широтах.

Его хорошо знали в Эстонии. Он бывал здесь неоднократно в годы своей работы на кораблях торгового флота, не говоря уже о курсантской юности, когда приходил в Таллин на учебных кораблях. А к тому же, плавал еще на старой «Эстонии», не той, которая потом затонула. Последний раз он побывал в Таллине в конце 1990-х, когда уже был очень болен. Встречался с моряками торгового флота, с рыбаками. Конечно, снова побывал в Палдиски, на могиле своего друга Славы Колпакова. Многие, очевидно, помнят трагическую историю гибели подводной лодки на Балтике в 1956 году. Памятная доска с именами погибших на этой лодке моряков находится теперь в соборе Александра Невского на Вышгороде. Среди них и имя Вячеслава Колпакова. Он единственный из офицеров подлодки остался в живых и, конечно, принял командование на себя. Шесть суток, шесть долгих и страшных суток ожидали они спасения в затопленной лодке, без света и воздуха, в предсмертном холоде. Но спасение не приходило, и тогда они сами попытались выйти на поверхность. Но уже не было сил… Когда лодку все-таки подняли, их так и нашли: мертвых матросов, висевших гроздью на трапе под шлюзовой камерой, а в конце – Славу Колпакова. Он, видимо, пытался их страховать, поддерживать, зная, очевидно, что сам выйти уже вряд ли сможет. Он так и умер, срывая с себя кислородную маску, ставшую бесполезной, и закусив рукав своего замасленного кителя.

Слава Колпаков стал прототипом главного героя в одном из ранних рассказов Конецкого – «Если позовет товарищ». Потом по этому рассказу был снят фильм с аналогичным названием. Но он не смог передать пронзительную интонацию рассказа, которая бередит сердце так, что потом не можешь уснуть всю ночь до рассвета.

Конецкий вспоминает в этом рассказе свою училищную юность. Он ведь и сам учился в военно-морском училище, в Подготии, как называли его сами курсанты, а потом в 1-ом Балтийском Высшем военно-морском училище в Ленинграде. Почему-то мне кажется, что он всегда немножко тосковал по этой своей юности, хотя она была совсем нелегкой, по этому морскому товариществу. Во всяком случае, он, став уже и знаменитым писателем, всю жизнь сохранял дружеские отношения с теми, с кем учился в те далекие годы. Тем более что курс его в подготовительном, а потом и в 1-м Балтийском училище был, можно сказать особенным. Оттуда вышли многие известные люди.

Я-то помню его еще в морской форме, но уже без погон. Он появился тогда в компании друзей моего будущего мужа, приехав с Севера, где служил на спасателях. Все остальные были тогда отпускниками, лейтенанты попадали в те времена в отпуск исключительно зимой, поскольку летом не вылезали из походов. И в тот вечер, помнится, все были веселы, смеялись к месту и не к месту, просто потому, что попали, наконец, домой, что за окнами Ленинград, а не заброшенный в снегах морской гарнизон, а рядом девушки и в квартире тепло, светло и звучит музыка. А он был как будто старше всех, хотя по годам и не отличался от остальных. Показался мне мрачным, язвительным, даже слегка циничным. Я и не догадывалась тогда, как много он уже перенес. Это был первый приезд его в Ленинград после демобилизации со спасателей из-за жесточайшей язвы желудка. Став старше, пожив среди моряков на Севере, поработав в газете Северного флота, я поняла, что такое служба на кораблях вообще и на спасателях, в частности. Уже потом, позже я узнала, что Виктор и сам тонул во время спасательных работ на Севере, сам видел раны, смерть… Наверное, в тот давний вечер наше веселье показалось ему слишком уж ребяческим, не совместимым с жесткими реалиями жизни. А может быть, в нем еще были слишком свежи впечатления от того, с чем он столкнулся, будучи писателем.

...Мы с мужем знали его более сорока лет, любили его, бывали у него в гостях во время своих нечастых наездов в Питер, говорили, казалось бы, обо всем. Знали, что он надежен, что он – друг… Когда наша дочь попала в автокатастрофу и лежала в больнице, он, совсем уже больной, не выходивший из квартиры, звонил почти каждый день, спрашивал, не нужна ли помощь, предлагал «пустить шапку по кругу», если не хватает денег. И все равно… Разве могли мы себе представить, сколько щемящей нежности таится в нем, таком, казалось бы, колючем, склонном к иронии и сарказму?

…В один из вечеров он подарил нам большую морскую раковину и кусок коралла. Он сам нырял за ними возле острова Маврикий. Сказал, что это подарок на счастье. Они и сейчас лежат у нас на книжной полке возле его книг. И кажется, будто излучают нечто…

…Помнится, в тот вечер он был задумчивым, нет, даже не просто задумчивым… Он как будто нес в себе какое-то потрясение. Мы сидели, не зажигая света, хотя за окном сгущались осенние ленинградские сумерки. И он рассказывал, что впервые через три года после смерти матери, раньше просто не мог – открыл чемодан, который она хранила всю свою жизнь. Он сказал, что даже тогда, когда их, полумертвых, вывозили из блокадного Ленинграда через ладожскую «Дорогу жизни», мать вместо теплых вещей взяла с собой этот чемодан. Он никогда не знал, что в нем, хотя они с матерью были очень близки. Оказалось, что долгие годы мать берегла письма некогда страстно любившего ее человека. Он, тогда еще совсем молодой офицер, писал с Первой мировой войны. Сначала письма были бодрые, в них слышался гром победных барабанов, он, бедный, думал, что война – это романтика. А потом уже это были письма глубоко разочарованного, больного человека, с непомерным скепсисом относившегося ко всему, что было вокруг.

В чемодане были и письма Ольги Хохловой, жены Пикассо, к матери Виктора и ее старшей сестре, которая дружила с ней в период работы в балете Дягилева в Париже. Эта старшая сестра, тетя Виктора, умерла в блокаду, и он не раз вспоминал, как он, тринадцатилетний мальчишка, пройдя чуть ли не через весь заснеженный, заиндевелый город, нашел ее в квартире, примерзшей к полу. И вырубал ее топором…, а на постели лежала другая сестра, уже мертвая… Он знал, что в буфете стоит бутылка водки, которую тетка берегла до возвращения, как она говорила, сына с фронта. И он не взял ее, это казалось ему кощунством. Но через день снова пошел в ту квартиру, тетка уже умерла в больнице, а водка означала продление жизни, ее можно было обменять. Но бутылки уже не было. Кто-то успел очистить квартиру.

Помнится, как-то сам собой возник разговор о том, как интересно было бы прочитать книгу, написанную Виктором Конецким об истории его семьи. Он сказал, что это было бы интересно, если бы Каверин уже не написал свою книгу «Перед зеркалом».

…Всегда будем помнить его с этой слегка ироничной улыбкой, скрывающей романтическую душу. Впрочем, все слова кажутся топорным, банальными, когда говоришь о нем. Потому что лучше всего он говорил о себе сам. В своих книгах…

Мне почему-то кажется, что он перестал писать, когда не смог плавать. А когда не смог писать и плавать, не смог и жить…

…Его книги надо читать. Это расширяет представление о мире. Между прочим, однажды он замечательно сказал: «…То, каким ты себя и мир придумал, тоже имеет право на существование: ведь это плод твоего опыта, восторга, воображения и неизбежной печали о прошлом».