Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»

Заиндевелые провода



Как большинство людей бродячих специальностей, Алексей умел ценить домашний уют и не любил гостиниц. Потёртые ковровые дорожки гостиничных коридоров и тусклые листья мёртвых пальм наводили на него тоску, а тишина и пустота номера обостряла чувство одиночества
Алексей приехал в Ленинград вечером, дождался номера в гостинице только поздней ночью, и проснулся, когда было уже за полдень.
День был серый, декабрьский. За окном надоедливо раскачивался провод телевизора, и Алексей с хмурым юмором подумал о том, что самое хорошее на суше — это неподвижные кровати, покой которых не зависит от силы и направления ветра на улице.
Последние годы Алексей провёл на Дальнем Востоке, а сейчас попал в Ленинград после рейса из Китая в порты Балтики. Его пароход стал на ремонт в Риге — исправлять повреждения, полученные в Северном море при сильном шторме. Волны искалечили палубные механизмы, затопили один из трюмов. Алексей едва не погиб, руководя заделкой этого трюма. На время ремонта ему предложили отпуск и путёвку на курорт. От путёвки Алексей отказался. Хотелось побывать в Ленинграде: что-нибудь узнать о Наде или если она в городе и у него хватит смелости, то повидать её.
Около двух часов дня Алексей вышел из гостиницы на Исаакиевскую площадь. Снежинки путались в чёрных ветвях обстриженных деревьев. Урча, проезжали снегоочистительные машины. Грязная снежная пыль летела перед ними. Промёрзшая громада Исаакиевского собора подпирала низкое пасмурное небо. Алексей впервые заметил надписи на фронтонах собора и разобрал славянскую вязь одной из них: “На тя, Господи, уповахум, да не постыдимся во век”. Алексей не согласился с этим изречением, чертыхнулся и не стал разбирать другие. Он перешёл улицу и, не смахнув снег, уселся на скамейке в Александровском саду. Вокруг него матери и няни возили на санках, носили и водили детей. От зимних одёжек дети были головастыми, толстыми и неуклюжими.
“Как маленькие водолазы”, — подумал Алексей и вдруг улыбнулся от неожиданного и непривычного чувства ласковости. Выкурив папиросу, прошёл сквозь сад к Неве. Облокотился на гранитную ограду. Надя любила водить по граниту пальцем или замочком сумочки. Они никогда не брали друг друга под руку, когда ходили вместе. Поэтому часто сталкивались плечами. Надя смеялась.
— Мы как пингвины на прогулке, да? — спрашивала она.
Алексей не понимал, почему они похожи на пингвинов, но ему нравилось, как Надя говорила о пингвинах, и он соглашался.
Всё вокруг напоминало о прошлом, — ведь ленинградские влюблённые чаще всего бродят здесь, по невским набережным, и Алексей с Надей не были исключением.
Вон там, за Дворцовым мостом, на полукруглом спуске к воде, они когда-то слушали перезвон петропавловских курантов. Надя специально повела Алексея туда слушать этот перезвон. Была такая же студёная пора. Серые крепостные бастионы, как старинные броненосцы, лежали посреди реки. Надя задумчиво говорила:
— Смотри, как красиво, но мертво. Застыло всё. Нева подо льдом, и по ней ходят люди, Лёша! — она ухватила его за отвороты шинели. — Если ты захочешь, я сейчас подышу на всё это — и всё растает: и снег, и лёд. Волны начнут плескать у ступенек, гранит будет тёплым, и в Летнем саду распустятся деревья. Хочешь?
Он засмеялся и сказал, что хочет. Надя нагнулась и стала дышать на покрытый изморозью гранит набережной, а потом прижала пальцы Алексея к тёмному и влажному пятнышку в том месте, где изморозь растаяла от её дыхания.
— Вот уже и тёплый, да?..
Надя любила его тогда и ждала от него решающего слова, а он всё не говорил этого слова. Он был молод. Знакомство с Надей было первым серьёзным знакомством с женщиной, и Алексея пугало, что первая встреченная им в жизни, если он скажет это слово, станет и последней. Казалось, что на берегу, который Алексей часто и надолго покидал, наверное, есть другие, лучшие, нежели Надя, женщины. И Алексей по молодости боялся, что уже не будет этих новых интересных встреч, если он поспешит связать себя с Надей. “Вот из-за чего всё и произошло, дубина”, — сказал себе Алексей и плюнул вниз, на лёд.
Потом заложил руки в карманы и пошёл вдоль набережной. Ветер распахивал полы шинели и мелкой ледяной крупой сёк лицо. Алексей не отворачивался от ветра. Злоба на себя охватила его, и бессознательно он наказывал себя этим холодным ветром, от которого слезились глаза, ломило скулы и лоб.
Они познакомились случайно, на улице.
Легковая машина, выезжая из подворотни, задела крылом мальчугана, который, размахивая портфелем, шагал впереди Алексея по тротуару. Как потом выяснилось, мальчуган плохо видел. Страшного ничего не произошло, если не считать разбитых очков маленького гражданина и того, что, упав, он изрядно испачкался — было мокро. Шофёр затормозил, открыл дверцу, стал ругаться.
Алексей помог мальчишке встать, сказал шофёру несколько тяжёлых слов и принялся платком размазывать по физиономии пострадавшего грязь и слёзы. Появился милиционер. Собрались зрители.
Какая-то девушка стала отряхивать на мальчугане пальто. Она была в меховой шубке и маленькой меховой шапочке, которая держалась на её голове, вероятно, только потому, что чёрная резинка от шапочки проходила под узлом волос на затылке. Волосы у девушки были светлые, а брови тёмные. Милиционер потребовал у Алексея и у неё адреса, записал и сказал, что их вызовут куда-то свидетелями. Алексей возмутился — этого ещё не хватало! Перестал возиться с мальчуганом и ушёл, оставив его на попечении девушки. Запомнились её брови: почти чёрные, ровные и длинные. Алексей подумал, что, может быть, такие брови и называли раньше соболиными. Через неделю его вызвали в управление милиции. Девушка пришла тоже. Когда увидела его, улыбнулась, сказала: “Вы, наверно, хороший, но ругаетесь… очень. Вот”. И покраснела.
Он проводил её домой. Рассказывал что-то о Севере, о своём последнем плавании в Арктику. Она молчала. Только когда прощались, застенчиво спросила: “Это правда, что моржи любят музыку и плывут туда, где играют?”
А он ни разу в жизни не видел ни одного моржа.
Вскоре после знакомства с Надей Алексей уехал из Ленинграда. Вернулся месяца через три. У студентов были зимние каникулы. Надя жила в Зеленогорске, в доме отдыха. Вся её компания увлекалась катанием с гор на финских санях. Для Алексея это дело было незнакомым, но он не пожелал сознаться в своей неопытности. Забрался на самую крутую гору, с которой решались съезжать только двое спортсменов — Надиных приятелей (к этим спортсменам Алексей, кстати говоря, ревновал её), и покатил, хотя его и пытались отговаривать. Спуск действительно был головокружительным. Предстояло скатиться в ложбину, вылететь на другую её сторону, в узкую щель между двумя соснами, затем опять вниз по просеке на крутом откосе, но не прямо, а по восьмёрке, огибая два пня, которые торчали в самых ухабистых местах. Последним испытанием были канава и телеграфный столб возле выезда на обледеневшее шоссе.
Первый раз он доехал до двух сосен. Задел одну из них и к пню подлетел без саней, на собственном боку. Снизу ему что-то кричали и махали руками. Алексей не обратил на это внимания, вытряхнул из карманов снег и полез опять. Решиться ехать во второй раз оказалось страшнее, но сосны он миновал удачно. Зато пень почему-то попал как раз между полозьями. Сани застряли намертво, а Алексей опять поехал дальше на боку. Теперь ему захотелось превратить всё в шутку и отказаться от попытки съехать с этой проклятой горы. Но спортсмены внизу, видно от хохота, приседали на корточки и тряслись, как паяцы. И Алексей полез опять, даже не вытряхнув из карманов снег. На гребне горы его догнала Надя. Она дышала часто. Волосы, брови, ресницы стали белыми от мороза.
— Это всё потому, что вы пустой едете, — сказала она. — Нужно, чтобы кто-нибудь сидел в санях. Вот и они, — Надя показала вниз, — всегда вдвоём отсюда ездят.
Надя уселась на сани и вцепилась в сиденье.
— Пожалуй, угроблю вас, — мрачно сказал Алексей. И это была не пустая фраза. Надя зажмурилась и тряхнула головой.
— Ничего, Лёша, поезжайте.
Ударил ветер в лицо, замелькал снег под полозьями. С гулом пронеслись мимо сосны. Алексей изо всех сил рванул сани вправо, в обход пня. Левый полоз приподнялся, сани накренились. Алексей и Надя свалились в снег.
— Хватит. Это уже глупо, — сказал Алексей, когда все трое — он, Надя и сани — опять собрались вместе.
— Наверно, глупо, — согласилась Надя и, не оборачиваясь, полезла в гору. Она прихрамывала. Наверху Алексей спросил, что случилось с ногой. Оказалось, что выше колена толстая шерстяная гамаша у Нади разорвана и уже взмокла от крови.
— Зацепила за что-то, — объяснила Надя, будто Алексей сам не понимал, что она зацепилась за что-то.
Они всё-таки скатились тогда с горы. Мимо сосен, мимо пней, мимо столба у дороги, мимо спортсменов — Надиных приятелей. И долго, долго ещё ехали они по обледенелому шоссе. А когда остановились, Надя встала и поцеловала его. Поцеловала прямо в губы.
С заиндевевших проводов слетал иней и сухой белой пылью сыпался на её волосы…
Потом было всё то, что бывает обычно: расставания и встречи, звонки из дальних городов, письма.
И вот осенний вечер. Невский. Дождь. Спор из-за зонтика — открывать или не открывать. Алексею казалось неудобным, что он, моряк, и вдруг спрячется под зонтик. Надя всё-таки открыла.
— Я не могу мокнуть. Ведь мы в гости идём. Если не хочешь, не иди со мною рядом.
Он обозлился. На вечеринке, куда шли, стал ухаживать за другой — незнакомой, красивой. Кольца тяжёлых кос лежали на голове незнакомки. Она держалась гордо, даже надменно. Алексей — смело и нахально.
Сказал, что не успокоится, пока не сорвёт две гвоздики, приколотые к вырезу платья на её груди, и, видно, этим, совсем неожиданно для самого себя, покорил. А когда понял, что покорил, уже не смог удержаться. Потихоньку ушёл с ней. Потом что-то налгал Наде. Она поверила, потому что верила в него. Опять встречался с той, другой. Без всяких чувств, так — красивая… Хотя и знал уже, что эта красивая на ночь вешает косы на спинку стула, а гордости у неё нет ни на грош.
Ушёл в море. Писал Наде из плавания по-прежнему хорошие письма. Она вдруг перестала отвечать. Через год вернулся, позвонил. Сказала, что им не нужно больше встречаться. Поехал в институт. Нашёл. Думал, будут слёзы. Была одна фраза: “Как ты мог”. И сказала она эти слова без восклицания и без вопроса, но Алексей понял: никакого прощения сейчас ждать нельзя. Вскоре его перевели на Восток. Четыре года отплавал он и в океане, и в морях. Повидал моржей, выяснил, что музыка им безразлична, а вот нерпа — да, та любит музыку…
Алексей дотемна бродил по городу. Наконец решился и позвонил, но Нади в Ленинграде не оказалось. После института она учительствовала где-то на Севере, на Кольском полуострове. Алексей узнал её адрес. Послал телеграмму с просьбой разрешить приехать.
Двое суток провалялся в номере, ожидая ответа, а на третьи сдал чемодан в камеру хранения и поехал. Поехал без разрешения.
Было около десяти часов утра, когда поезд остановился у маленького жёлтого здания станции Шум-озеро.
Едва Алексей вышел, как сцепы лязгнули, и поезд снова тронулся. Алексей подождал, пока перестали мелькать перед ним колёса, и огляделся. Посёлка не было видно. Ели вплотную подступали к насыпи. Лишь у самой станции белела поляна. Огороженные жердями, стояли на поляне заледенелые стога.
Сонная дежурная, поёживаясь, вышла на крыльцо. Алексей спросил, как пройти в Шум-озерский леспромхоз.
— Вон за стрелкой переезд, видишь? Оттуда вниз, через лесок…
Узкая и извилистая дорога спускалась к озеру. Голубые тени от деревьев лежали поперёк дороги. В розовой дымке поднималось над дальними лесами солнце, и розовые искры вспыхивали в отполированных полозьями колеях. Было морозно и тихо. Тяжёлая тёмная хвоя старых елей не шевелилась. Зализанные ветрами гладкие сугробы кутали стволы деревьев и почти совсем скрывали придорожный кустарник.
Алексей шёл и удивлялся тому, как тишина спящих вокруг лесов и чистые краски солнечного морозного утра смиряют его волнение и беспокойство от ожидания встречи с Надей. Сейчас ему казалось, что всё должно быть и будет очень просто, и как-то хорошо и чисто — чем бы эта встреча ни кончилась. Ведь душой он не изменил Наде тогда, четыре года назад. Всё это произошло случайно, по глупости, по молодости, чёрт возьми!
Дорога вышла к озеру. Лес поредел и помельчал. Открылся посёлок — несколько улиц и труба лесопилки. Сизые, коричневатые, серые дымки поднимались над крышами и без остатка растворялись в бледно-голубом небе. Было воскресенье. Людей не встречалось.
Алексей всё же нашёл какого-то мальчишку, который развлекался тем, что лазал по сугробам с лыжными палками в руках, но без лыж. Мальчишка привёл его к дому, где жили учителя. Несколько берёз — в розовом от солнца кружеве заиндевевших тонких ветвей — стояли у крыльца.
— Красиво тут у вас, — сказал Алексей мальчишке.
— А вы, дядя, моряк? — спросил тот.
Алексей надвинул ему шапку на глаза и пошёл к дому. Поднялся по скользким ступенькам, отдышался, решительно постучал.
— Да там открыто, — хихикнул мальчишка. — Внизу учителя живут, а наверху наши классы: первые и вторые. А средние вон там, — он показал палками на другой, нового дерева дом. Дверь действительно оказалась открытой. В длинном коридоре было сумрачно и казалось холоднее, чем на улице. Уже менее решительно Алексей постучал в ближайшую дверь. Долго не открывали. Потом в коридор выскочила девушка в накинутом поверх халатика пальто.
— Ой, — сказала она, наткнувшись на Алексея. — А я думала, что молоко принесли.
— Нет, не молоко, — Алексей улыбнулся замёрзшими губами.
— Где тут Кузьмичёва живёт?
— А, вы это к Наде, — девушка посмотрела на него с любопытством. — Её нет. Она в Лавду повезла драмкружок на смотр и вернётся только к вечеру.
— Как же быть? Я с поезда, в ботинках, и замёрз здорово.
— Чего быть? Посидите у неё, и всё. К себе я пока не приглашаю: бедлам потрясающий. По воскресеньям я всегда отсыпаюсь. Вот её комната, — показала она на дверь рядом.
Говорить, что это неудобно и прочее, было глупо, потому что Алексей сильно продрог, и где-то надо было дожидаться вечера.
Маленькая, похожая на каюту, комната Нади была переполнена светом. Солнечные лучи, ломаясь в ледяных наростах на стёклах окна, падали на белёные стены, крашеные доски пола и, рассеиваясь, проникали во все закоулки. Правда, особых закоулков и не было. Железная кровать, стол, полка с книгами, большая печь с маленькой плитой; за марлевой занавеской перевёрнутый ящик, на нём ведро с водой и кастрюльки — вот и всё. Из мелочей: два каких-то цветка в глиняных горшках на подоконнике, по-видимому, безнадёжно завядшие; большая литография “Сиверко” Остроухова над кроватью и открытка, всунутая в уголок рамки у зеркала: поздняя осень, уже совсем голые деревья на берегу моря и дымок парохода.
Открытка была знакома Алексею. Он помнил, как они с Надей смотрели выставку в Академии художеств, а когда уходили, она попросила его купить в ларьке открытку, чтобы с её помощью надеть боты — у гардеробщика не оказалось рожка. Алексей купил эту — с морем и голыми деревьями. Наде открытка понравилась. Она решила, что это кощунство — мять её. И потом там, где дымок, конечно, плывёт он, Алексей. Пришлось купить для бот другую открытку, похуже и без дымка.
Весь день Алексей топил печку и то читал томик Маяковского, который взял с полки, то по моряцкой привычке шагал из угла в угол, и всё курил и курил. Несколько раз приходила Валя — так звали соседку — и приглашала его к себе. Он отказывался и всё расспрашивал о Наде. Но Валя рассказывала только всякую чепуху: у них под окнами прошлый вторник ночью волки съели собаку, а все думали, что это дерутся пьяные. Наде попадёт от завуча, потому что у неё замёрзли цветы, а они школьные. Вообще Надька дура, потому что после института её посылали в три разных сельских места, и везде то предлагали преподавать анатомию вместо литературы, то оказывался полный комплект учителей. А она, вместо того чтобы взять свободный диплом и устроиться в Ленинграде, поехала ещё в четвёртое место — сюда. Ну и, конечно, сперва ревела ужас как. И от тоски, и потом ребята в младших классах плохо понимали её — очень сложно материал давала. Теперь ничего, привыкла и научилась, но плохо с дровами. Летом завхоз не завёз — не было машины. Теперь есть машина, а там, где лежат дрова, — дороги занесло, и не проехать. Приходится самим колоть горбыли от брёвен, а когда очень уж не хочется — у директора колотые дрова воруют. У него много дров, так они, как горьковский Пепе у инженера, — от многого немножечко.
Алексей сказал, что этому директору надо дать горбылём по черепу. Потом выяснилось, что директор единственный мужчина в школе, да притом какой-то и не мужчина совсем, а как варёная корюшка, и они с ним что хотят, то и делают. Вот завуч — хотя и женщина, но…
Алексей сидел на корточках перед печкой и выковыривал из неё уголёк, чтобы прикурить очередную папиросу, когда ему почудился за стенкой в Валиной комнате Надин голос.
Уголёк вывалился из печки и быстро чернел.
Алексей всё не прикуривал. Он слушал. Когда за стенкой засмеялись, ему показалось, что это смеются над ним. Минут через пять Надя вошла в комнату.
— Здравствуй, Алексей, — первая сказала она.
— Здравствуй, Надя, — он по-прежнему на корточках сидел у печки.
Надя медленно сняла пальто и откинула с головы платок.
— Ты получила эту… телеграмму? — спросил Алексей, заглядывая в топку и морщась от жара.
— Да.
— Ты не сердишься, что я так, без разрешения, приехал?
— Нет, ничего…
— Мне было здорово страшно. И только когда шёл через этот ваш лесок… Потом пацана встретил с лыжными палками, — Алексей начал засовывать в печку большое корявое полено. Оно не влезало. — Вот видишь, от смущения я ломаю твою печь.
В коридоре кто-то скрипел половицами и, должно быть, отряхивал снег — гулко стукали друг о друга валенки. Где-то в доме плакал ребёнок.
Надя стала греть над плитой руки.
— Не надо ломать печку. Я и так мёрзну тут с утра до ночи.
Она сказала это совсем серьёзно: или думала сейчас не о том, что говорила, или намеренно отказалась принять шутку.
Алексей помрачнел и встал. Надя отвернулась, провела по лицу рукой, будто стирая с него что-то. Это был знакомый жест. Так же, как привычка, войдя с улицы, разглаживать себе брови указательными пальцами, а потом прижимать ладони к щекам.
— Ну, как живёшь? — спросил Алексей. Она не стала отвечать на этот вопрос, и Алексей понял, что было глупо задавать его.
— Я недавно читала о тебе в “Комсомолке”. Вы где-то попадали в шторм. Ты смелый человек, Алексей.
Алексей машинально кивнул и подошёл к окну. Смеркалось. От стекла несло холодом. Снег на крышах и сугробы были синими, как обёртка от рафинада.
— Какой снег синий… — пробормотал он.
— Это всё от мороза, Лёша, — ответила она устало и присела на его место у печки.
Лёша! Его давно никто не называл так, вернее, он давно не слышал, чтобы его имя произносили с такой мягкой интонацией.
Алексей круто повернулся к Наде, задел рукой замёрзший цветок и опрокинул его, но успел подхватить, не дав упасть на пол.
— Зачем они стоят у тебя здесь? Ведь они уже мёртвые, — сказал он и сердито отряхнул ладони.
— Говорят, что иногда они оживают весной. Только нужно подогревать воду, когда поливаешь, — ответила Надя и прикрыла дверцу печи.
Постучали.
— Надежда Сергеевна! — плачущий голос влетел в комнату вместе с морозным паром. Алексей увидел девчонку в валенках и в лохматой ушанке.
— Плотнее дверь закрывай, — строго сказала Надя.
Девчонка послушно закрыла дверь плотнее. Надя встала, оправила платье и подошла к столу.
— Ну, что тебе, Филимонова?
— Надежда Сергеевна, за что вы мне единицу поставили?
— За то, что списывала…
— Я не списывала, — девчонка хлюпнула носом и быстро взглянула на Алексея.
— Не лги, Филимонова.
— Я же только начала, а вы сразу и увидели, — обиженно протянула девчонка.
Алексей обрывал с цветка сморщенные листья и слушал разговор. Старый как мир, разговор учителя с непутёвым, озорным учеником. Слушал и вспоминал, как сам списывал контрольные и получал двойки, а учителя разговаривали с ним так же строго и казались ему жестокими, несправедливыми людьми. Такими, как Надя сейчас…
Она изменилась за эти годы. Пропало то непосредственное, чуточку наивное, что сквозило в ней раньше, даже если она бывала грустна или серьёзна.
— Ведь мы так давно знакомы друг с другом, Надя, — начал он, когда обиженная ушла. — Так давно. Я много видел с тех пор, как мы расстались, и…
— Чего много? — перебила Надя.
— Людей. Разных людей.
— И как? — она усмехнулась и подняла на него глаза.
— Ты совсем не можешь мне верить, Надя? Ты знаешь, почему я приехал?
— Знаю, Алексей. Но не надо о прошлом. Не надо, прошу тебя, — она опустила голову в раскрытую на столе книжку и ладонями прикрыла глаза. — Я знаю, ты думал: я одинока, мне пора замуж. Ты приедешь, и я уцеплюсь за тебя. Раньше я не могла бы говорить такие вещи так… прямо. А теперь могу. Не думай, что я мщу тебе. Нет, Алексей, не хочу я этого. Только очень страшно… грустно, когда уходит любовь. Я долго мучилась, пока она отстала от меня, ты отстал…
Надя встала и тоже подошла к окну.
— Я бы так хотела любить! Так пусто без этого, Алексей.
Алексей взял её за плечи.
— Никто, понимаешь, никто не будет любить тебя так, как люблю сейчас я. Тебе не страшно потерять это?
— Мне больно, отпусти меня, — Надя не сердилась, но сказала это так, что Алексей сразу отпустил её плечи. Он снова отвернулся к окну.
— Так, значит, это от мороза снег синий?
— Да, от мороза, Лёша.
Вот и весь разговор.
Потом Алексей колол дрова и ходил в магазин за коньяком — ему очень хотелось выпить. Но оказалось, что коньяк и водку здесь продают только в вагон-лавке, а вагон-лавка бывает только по вторникам. В магазине же было “Волжское” плодово-ягодное вино, и Алексею пришлось купить его. Пили втроём — Алексей, Надя и Валя. Алексей пил из стакана, Надя и Валя — из стопок. Вино было плохое — слабое и горьковатое. Закусывали консервированным сигом в томате и варёной картошкой.
К концу ужина погас свет. Надя сказала, что это случается у них часто, но ненадолго.
Потрескивали дрова в печке. В щели конфорок просвечивало пламя. Оранжевые блики бродили по стенам и потолку.
Все молчали. По радио передавали какую-то незнакомую музыку.
Алексей подсел к самому репродуктору.
Когда свет неожиданно зажёгся, Алексею стало неловко, — казалось, что его лицо слишком ясно говорило о том, что он переживал.
Надя, наверное, тоже почувствовала какую-то неловкость. Она сразу начала разговор с Валей о методах преподавания литературы в девятых классах. И всё говорила, что “надо больше давать Писарева при разборе Базарова”. Валя соглашалась, но Надя приводила всё новые и новые доводы в защиту своей точки зрения, будто кто-то противоречил ей. Потом Надя сказала, что ей надо проверить несколько сочинений, придётся встать рано утром, а от этого вина у неё будет шуметь в голове. Алексей спросил, куда ему деваться.
Надя сняла со своей кровати одну подушку, сдёрнула плед, который лежал поверх одеяла, достала простыни и повела его на второй этаж в учительскую. Там они опять остались одни.
Надя стелила простыни на большом матерчатом диване. Алексей делал вид, что рассматривает географические плакаты на стенах — тундра, лесотундра, тайга, лесостепь, — а сам наблюдал за нагнувшейся над диваном тоненькой фигуркой в коричневом платье и маленьких аккуратных валенках. Когда Надя вдруг обернулась, то заметила его взгляд и покраснела.
— Ты что, погостишь тут у нас? Может быть, хочешь отдохнуть? Я завтра достану тебе лыжи, комнату снять просто.
— Не знаю, Надя. Когда ближайший поезд?
— Поезд? — Надя помолчала. — Тебе здесь, может быть, будет холодновато, но если накроешься ещё шинелью, то будет ничего, — она поправила подушку на диване. — В два ночи на Ленинград проходит мурманский, но зачем тебе идти ночью? Ночуй здесь.
— Спасибо, Надя, я подумаю, — ему хотелось спросить, почему она не выкинула ту открытку с голыми деревьями и морем, но так и не решился.
Надя, не глядя на Алексея, прошла к дверям, остановилась на пороге, но потом вышла, так и не обернувшись.
Был первый час ночи. И, как часто бывает в безлюдных служебных комнатах по ночам, Алексею вдруг показалось, что вещи — глобус, аквариум, шкафы с тетрадями — смотрят на него, потревожившего их покой в неурочное время, с недоумением и осуждением.
Он подошёл к глобусу и крутнул его. Материки и океаны слились на экваторе в сплошную пёструю полосу.
— Что же делать, а? — странно звучит голос, когда человек разговаривает сам с собой в пустой комнате. Как будто говорит кто-то чужой, спрятанный. Алексей больше не стал говорить вслух.
Что будем делать? Наденем шинель и отправимся на мурманский поезд. Вот так. Волки нас не съедят, а откладывать расставание незачем. Только раскиснешь от этого. Вернее, ты уже раскис. Какая-то пакость начинает щипать глаза, а это уж совсем недопустимо для такого морского волка. Ничего. Ничего, всё пройдёт. Ты же не из тех, кто жалуется на тяжесть наказания, если виноват. А ты виноват. И вот некому волноваться о тебе, ждать, бегать в пароходство и узнавать о далёких штормах, в которых болтается твоё судно, и слать радиограммы…
Алексей покрутил пуговицу на кителе — она едва держалась. Он оторвал её, швырнул в угол и подошёл к аквариуму. Рыбы чуть шевелили хвостами.
“Мёрзнет акулье племя”, — решил Алексей и перетащил столик с аквариумом ближе к печке. Потом стал надевать шинель.
Может быть, воспользоваться приглашением и остаться до конца отпуска здесь? Колоть Наде дрова, носить воду, по вечерам приходить к ней пить вино и чай, слушать вместе с ней музыку. И всё говорить, что любит её, и что они будут обязательно счастливы, если соединят свои судьбы. И, может быть, Надя забудет прошлое и поверит ему…
Нет, лучше просто уйти сейчас, ночью, и пусть Надя слышит, как он уходит, пусть решает сама и сразу.
Он спустился вниз, тяжело прошёл мимо её комнаты и хлопнул входной дверью.
Сильно морозило. Белые дымки медленно и бесшумно поднимались над домами. Чёрное небо мерцало звёздами. Ночная тишина промёрзших лесов и снежных полей была вокруг. Только пронзительно стонал наезженный снег дороги под ногами, да где-то с подвывом лаял пёс.
Алексей шёл медленно. Он всё ещё не верил, что через час уедет отсюда. Он ждал: вот сейчас сзади запоёт и засмеётся снег под её валенками. Надя выбежит за ним и крикнет: “Подожди, подожди ещё, Алексей!” Поэтому он шёл медленно и всё прикидывал по времени: вот она оделась, поднялась в учительскую, увидела, что он ушёл совсем, вот выбежала на улицу…
По-прежнему была вокруг ночная тишина, и даже стала она ещё глубже, потому что пёс перестал выть и лаять.
У опушки леса Алексей обернулся. Дорога была пустынна. Только, увязая в сугробах, шагали вдоль её обочины молчаливые столбы и тащили к редким огонькам посёлка мохнатые от инея провода.
“Может, она всё же не слышала, как я ушёл?” — подумал Алексей. И остановился. С озера дунул ветер. Зашуршала и стихла позёмка.


1957




Новости

Все новости

13.06.2019 новое

ПОВОРОТЫ СУДЬБЫ

09.06.2019 новое

НА КОЛЬСКОМ СЕВЕРЕ

06.06.2019 новое

В СВЕТЛЫЙ ДЕНЬ КАЛЕНДАРЯ


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru