Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»

Над белым перекрёстком



“Волга”, цепляя карданом бугры, ползла по узкой лесной дороге. Колеи были затянуты льдом, лёд лопался со стеклянным звоном, и колёса проваливались в рыжую жидкую глину.
— Дальше нельзя, — в шестой уже раз сказал шофёр. Ему было лет восемнадцать. — Машина ведь завязнет, товарищ гвардии полковник.
— Завязнет — вытаскивать будешь. Времени у тебя хватит.
Возле дороги по пояс в голенастом подлеске стояли старые чёрные ели. Снег ещё не выпадал, но ночами сильно подмораживало. Лес был пуст и тих. Светило солнце.
— Скоро просека, пересечение просек, — сказал полковник. Он сидел на заднем сиденье, откинувшись на спинку и закрыв глаза.
Ветки елей то и дело ощупывали крылья и верх машины, недовольно пошурхивали. Дорога заворачивала, косо поднимаясь на холм. Повалившаяся берёза на самом повороте перекрывала вершиной левую колею.
— Тут и на транспортёре не проедешь! — сказал шофёр.
— Давай! — приказал полковник, не открывая глаз.
Сучья берёзы затрещали под колёсами, её замшелый ствол несколько раз судорожно вздрогнул, а потом, когда “Волга”, буксуя, прошла мимо, опять затих. Машина одолела подъём.
— Ну вот, — полковник приоткрыл глаза.
Шофёр безнадёжно махнул рукой. Ему, видно, было уже всё равно, где ломать шею и куда ехать. Теперь он спускал машину под уклон. Задние колёса заносило. При кренах в моторе что-то ёкало, как селезёнка у лошади. На середине спуска шофёр притормозил и вылез на дорогу. Впереди была колдобина, заваленная валежником. Шофёр подошёл к ней и попрыгал на сгнивших ветках. Сапоги проваливались в ледяную кашу. Однако, вернувшись, он сел за руль и дал газ. Полковник сказал:
— Стоп, ефрейтор!
— Тут и на транспортёре не проедешь, — шофёр с облегчением вытер шапкой пот на лбу.
— Точно, — подтвердил полковник и посмотрел карту. — Километров шесть осталось, пешком дойду.
— И машину жалко.
— Точно, — повторил полковник, и непонятно было, издевается он или говорит серьёзно.
Оба закурили. В опущенные окна залетал ветерок, трепал дым папирос. Перекликались лесные птахи: “Си-ши… Си-ши…”
Внизу виднелась лощина. Берёзовые рощи, лиловые заросли ольхи, тёмные ели спускались в неё и уходили к бледному небу у горизонта. Посредине лощины под прямым углом пересекались две широкие просеки. По просекам вышагивали металлические мачты электропередачи.
— Белый крест, — сказал полковник.
— Что? — переспросил шофёр.
— Видишь внизу крест?
— Почему ж он белый-то?
— Когда снег — белый. А леса вокруг тёмные. Если, конечно, сверху смотреть.
— Наверно, — согласился шофёр и незаметно пожал плечами.
— Ты никогда не думал, ефрейтор, почему люди, когда Богу молятся, лоб крестят?
— Я вот думаю сейчас, как буду разворачиваться, — рассеянно ответил шофёр.
Полковник взял пакет и флягу, засунул их в карманы шинели и выбрался из машины.
— Прикажете сопровождать? — спросил шофёр.
— Оставайся.
— Они вам кто — друг были?
— Да, — сказал полковник. И сам удивился, зачем ему понадобилось солгать.
— Нет, — резко поправился он. — Просто погиб он из-за меня.
— Бывает, — старательно сочувствуя, произнёс шофёр. — Я масло сменить успею.
— Приснился недавно… — полковник частыми затяжками докуривал папиросу. — Как узнал я, что его тогда здесь похоронили, сразу мне и приснился.
— А… понятно… Так я масло сменю, товарищ гвардии полковник?
Полковник кивнул и начал спускаться в лощину, к перекрёстку просек. Ветер закручивал вокруг его ног длинные полы шинели.
“Над самым этим пересечением я, полковник Хобров, то бишь сержант Хобров, вывел машину из пике… Интересно, как выглядело всё это с земли?.. Карусель, сплошная карусель… А мачты здесь повалены были, это точно помню. Они, кстати, опорами называются”, — думал полковник.
Он остановился у подножия мачты электропередачи. Провода с гроздьями чёрных изоляторов плавно провисли над головой. Чуть слышался их звон. На пожухлой, серой траве переплетение фиолетовых теней. Белое солнце. Подмороженный воздух.
Полковник глубоко вздохнул и вдруг нерешительно улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он.
“Волги” уже не было видно. Полковник остался один в осенней лесной тишине. Он ещё раз сверился с картой и пошёл напрямик по кочковатой поляне. Вокруг кочек лежали синие полукольца инея, а на открытых солнцу местах земля осклизла.
В кармане шинели позвякивала об алюминиевую флягу денежная мелочь.
“Скоро ручей должен быть, — размышлял полковник. — Если карта не врёт. Потом полтора километра вниз по течению… Костяника вон!.. Мёрзлая… Пускай красуется…”
О том, куда и зачем он идёт, думать не хотелось.
Полковник обошёл стороной заросли ивняка, долго пробирался в голубоватом орешнике, пока не услышал журчание воды. Он двигался быстро и привычно: любил ходить. Только шинель была тяжеловата, слишком новая, — от неё ныли плечи.
Рядом с ручьём бежала тропа. Ещё около получаса полковник шёл по ней. Время от времени он нарочно загребал ногами — ворошил распятые на земле листья. Одинокие осины росли прямо из воды. Их стволы были по-лягушачьи зелёными и скользкими. Потом открылось поле озими, совсем изумрудное. За полем стояли очень белые берёзы.
— Так… Теперь должно быть французское кладбище, — пробормотал полковник. — Французики где-то здесь лежат, давно лежат, с двенадцатого года… — он оглянулся вокруг и опять глубоко вздохнул. — А хорошо! Хорошо, чёрт возьми!..
Он оставил озимое поле слева, продрался сквозь густой ореховый островок и неожиданно прямо наткнулся на могилу, которую искал: деревянная колонка со звездой, ограда из жердей и погнувшийся винт истребителя, воткнутый лопастью в могильный холмик.
Быстро и решительно полковник подошёл вплотную к ограде, снял с головы фуражку и повесил её на кол.
— Здравствуй, капитан, — негромко сказал полковник и разобрал поблёкшие буквы надписи:

КОМАН… ИСТРЕБИТ… КАДРИЛИИ.
КАПИТАН КАТУН
…ГИБ…. НАШЕЙ РОДИНЫ… МОСКВУ…
…АЯ СЛАВА ГЕРОЮ.

Доски колонки покоробились от сырости. В щелях было черно. У ограды росла рябина — молодая ещё, видно специально посаженная здесь. Тяжёлые гроздья тёмных ягод сгибали тонкие ветки.
“Ка, Эн — у него инициалы были, — сказал полковник про себя. — Непогодой смыло”.
— От тебя, комэск, верно, и мослов не собрали, — вслух проговорил он, — а я с тех пор сам не летаю. В десантных войсках только служу. Вот, понимаешь, какое дело. Совесть у меня болит, понял?.. Приснился ты недавно. Как узнал я, что тебя здесь похоронили, так и приснился. Сидишь рядом и молчишь. И борода у тебя почему-то. Седая. И откуда вдруг борода, чёрт её знает!
Полковник тронул пальцем лопасть винта и уселся на пень.
“Ясное дело, и мослов не собрали, — подумал он опять, — а может, сгорел”.
Он упёрся руками в колени, осмотрел заляпанные грязью сапоги, покачал головой. Потом достал папиросы, долго чиркал зажигалкой. Наконец прикурил и закрыл глаза.
Заболело сердце. Вообще-то оно было здоровое, но сейчас стало покалывать.
“Совесть, — подумал полковник. — В сердце она живёт, что ли? Сколько лет уже утекло! Что я, не ошибался за это время? Всё от того зависит, как ошибёшься. Можно и правильно ошибаться — это когда вперёд идёшь. Тогда оправдание есть. А здесь для меня его нет. Неужели так и мучиться до самой смерти?..”

Он был тогда молод — двадцатилетний сержант, только из лётной школы. Больше всего ему нравилось, как планшетка на длинном ремешке болтается и под коленку хлопает, да как “ТТ” портупею на сторону перекашивает… Полевой аэродром в подмосковном лесу недалеко от шоссе, заиндевелые “И-16” под ветками елей вдоль опушки, пробитые пулями, латаные “И-16”… Две недели полётов в зону с командиром звена, почти точно по школьной программе… Потом вылет с Катуном на первую встречу с противником, вылет, которого все новички ждали с восторгом, азартом, нетерпением. Катун сказал: “Ну, орёл, посмотрим, что ты за лётчик. Только давай повнимательней. Повнимательней. Повнимательней давай, орёл!” Как мёрзнут в истребителе руки и ноги, если краги и унты не просохли!.. Очень мёрзнут, но этого не замечаешь, когда ждёшь в воздухе или на взлётной полосе противника. А время тянется, каждая минута — словно четыре часа ночного дневальства. И вдруг голос комэска в шлемофонах: «Хобров! Хобров! Слева вверху “мессеры”!» Четыре быстрые острые чёрточки на фоне облака. И опять голос Катуна, спокойный и даже с улыбкой, как у преподавателя в лётной школе: “Орёл, дело сложное, не зарывайся, главное — высота, это выигрыш в скорости и свобода манёвра!”
Комэск уходит влево, с набором высоты боевым разворотом. Ведомый повторяет манёвр ведущего… Сидя на пне возле могилы Катуна, полковник отвёл ручку влево и на себя. Он даже почувствовал её упругое, какое-то маслянистое сопротивление.
Крен влево. Стремительный, будто кивок. Морозное солнце заплёскивает кабину. Радужные искры летят с приборной доски. Земля серым пузырём лезет в небо. Голос комэска: “Не прижимайся! Не прижимайся!.. Я ж не твоя Маруся, орёл!”
Их двое против четырёх, а внизу огромная, бездонная, зияющая пропасть — как раньше он никогда не замечал её? — и хочется быть ближе к Катуну. Катун на миг оборачивается, видны чёрные провалы его очков, он зло отмахивает рукой, его истребитель неподвижно висит совсем близко. И вдруг немецкая речь в шлемофонах, гнусавая и спокойная. Два “мессера” идут кверху косой петлёй. Два других виражируют, встречая в лоб.
“Атакую прямо! Атакую прямо! Прикрывай меня! И сразу, как разойдёмся, удираем к аэродрому!” — Катун хотел только “причастить” его, “причастить” и увести из боя.
Серо-жёлтые тела “мессеров” прямо впереди. Страшная скорость сближения. Спазма в глотке. Оранжевые острые язычки высовываются из плоскостей и винтов “мессеров” — они первыми открывают огонь. Ведомому положено оглядываться. Хобров оглядывается на долю секунды и видит ещё три сверкнувшие на солнце точки чуть выше, справа и сзади.
“Карусель! — орёт он. — Капитан, они сзади и выше!”
Комэска больше не слышно. Молчит капитан. И тогда — правая педаль! Ручка вправо!..
Машина валится на спину. Переворот. Плечевые ремни врезаются в тело. Маска сползает к глазам. Облака закручиваются в спираль. Долой газ! Истребитель идёт в пике. Бесшумное падение и нарастающий рёв. Темнеет в глазах, и ни одной мысли. Потом сквозь мглу — расплывчатый белый крест, просеки, земля, уже очень близкая. Ручку на себя! Как туго она подаётся! Вой и стон в ушах. Боль в позвоночнике. Проносятся внизу поваленные мачты электропередачи… ели… синие тени на снегу…
Он ушёл из боя, не открыв огня. Катун был сбит. Ведомый бросил ведущего, и ведущий погиб…
Полковник открыл глаза и посмотрел на небо. Оно было просторное и пустое. Прикурил погасшую папиросу. Зажигалка зажглась сразу.
— Да, капитан,— сказал полковник.— Было такое. Из песни слова не выкинешь… Не выкинешь из неё, понимаешь, слова.
Он вспомнил лицо командира полка и тихие слова: “Сдать оружие — и под стражу. Судить. Расстреляем, мерзавец!”
Его не расстреляли. Люди были нужны. Вот и всё. Он только неделю сидел в разрушенном доте. Вода на полу. Полумрак. Часовой у входа. И тяжёлое, глухое презрение товарищей. Он сидел, ждал, когда его поведут на расстрел, и видел столб снежной пыли в том месте, где врезалась в землю машина комэска. А потом — штрафбат… Разведка боем под Сурожью. Из роты вернулись назад двенадцать человек. Форсирование болота под Пиногорием. Опять жив. Атака через минное поле по шею в снегу… Где это было? Ночь, ракеты, будто юродивые, прыгающие на снегу тени и — холод… И уже наплевать на всё, уже не страшны ни противотанковые мины, ни пули, ни чёрт, ни дьявол… И опять жив, но сразу три дырки — в каждую ногу по осколку и пуля в грудь навылет… Госпиталь, тихо, чисто, играет радио. Медаль “За отвагу” и — прощение.
— Прощение… — полковник произнёс это слово вслух и пощёлкал пальцами. С рябины сорвались испуганные птахи. — Ну что ж, капитан, выпьём, что ли? — сказал он тихо.
Достал флягу и бутерброды в шумливой вощанке.
Солнце склонилось к вершинам деревьев. Чуть колыхалась трава у жердей ограды. Почему у оград и заборов трава растёт гуще?
Полковник встал, сорвал гроздь рябины. И вдруг подумал, что сок в ягодах — оттуда, из земли, из могилы. Стало неприятно. Он хотел швырнуть рябину в ручей, но не сделал этого. Ему показалось, что кто-то следит за ним из зарослей ольхи. И знает все его мысли и эту, последнюю.
Полковник медленно оглянулся через плечо, чувствуя, как бегут по спине мурашки.
— Чёрт, чепуха какая! — выругался он громко. Но рябину не швырнул. Сунул в карман, будто только для этого и сорвал её. Потом глухо сказал: — Я, капитан, водой запивать привык.
Он спустился к ручью и прошёл несколько шагов вверх по течению. Прозрачная водяная струя крутилась в обмёрзших камнях. Ледяные забереги с белыми пузырями воздуха внутри стискивали ручей. Вода взбулькивала, чисто звенела. Несколько рыбок метнулись от тени полковника под лёд и спрятались там.
— Пескари, — сказал полковник. — Ишь ты, пескари…
Он привычно, по-солдатски, ступил прямо в ручей. Вода обжала сапог, сквозь голенище захолодила ногу. Он зачерпнул в стаканчик — крышку фляги — воды и вернулся к могиле.
Плеснул водки на землю у колонки и только тогда глотнул из горлышка сам, запил водой и стал жевать бутерброд. Крошки он кидал на могилу — птицам: где-то слышал, что так положено делать. В Австрии, что ли, когда уже после войны служил там в десантных войсках? Лётчиком-то он так и не стал. Не разрешили ему стать лётчиком.
— Но подлецом я никогда больше не был, — сказал полковник. — Ты слышишь, капитан? Я больше никогда не поддался страху, слышишь? Это из-за тебя, комэск… А ты вот лежишь здесь уже сколько лет, понимаешь… Мне   б если сейчас заплакать, так, наверное, легче стало.
Он встряхнул флягу — оставалось немного, на донышке. Хотел опять плеснуть на могилу, но передумал и выпил всё сам.
— Прости, капитан, — сказал он погодя. — Опять я перед тобой провинился, а? Или чепуха всё это?
Тени осин легли на могилу комэска — на серые доски колонки, на гнутые лопасти винта. Тени шевелились беззвучно и неторопливо.
Тишина застоялась в полях, в перелесках, среди берёз. По-осеннему умиротворённая тишина. Ни бульканье ручья в ледяной запруде, ни дальний стук топора не могли её нарушить.
Полковник впервые за всё это время вдруг почувствовал своё одиночество здесь, щемящее, тяжкое. Он думал о запутанности и сложности жизни, о смерти и её неизбежности.
— Да, комэск… — сказал он наконец. — А в ручье пескари, вот, понимаешь, какое дело. Прямо подо льдом плавают…
Потоптался возле могилы. Ему было как-то совестно уходить. Было тоскливо думать, что скоро стемнеет, наступит ночь, зашумят осины, забулькает, замерзая, ручей, а капитан опять останется здесь один.
— Ну ладно, ты, верно, уже обвык, — серьёзно и грубо сказал полковник. Он вспомнил, что давеча поскупился на водку, и от этого стало ещё тоскливее. — Я ещё приду, приеду, капитан, — добавил он. И многозначительно похлопал по карману шинели. Денежная мелочь звякнула о флягу.
Повернулся и, на ходу надевая фуражку, пошёл сквозь заросли ольхи к озимому полю. Он не оборачивался, хотя ему опять казалось, что кто-то смотрит в спину, и он отлично понимал, что никто смотреть не может. Сзади оставался только оплывший бугор земли да исковерканный винт истребителя.
Сучья трещали и лопались под сапогами. Эхо шагов гулко и долго шумело в перелесках. Давно скрылась могила Катуна, а чей-то взгляд всё холодил кожу под волосами на затылке. И набухшее сердце тяжело ворочалось в груди.
Теперь полковник не замечал ни замёрзшей костяники, ни изумрудности озимого клина за берёзами, ни чистой белизны их стволов.

1962






Новости

Все новости

13.06.2019 новое

ПОВОРОТЫ СУДЬБЫ

09.06.2019 новое

НА КОЛЬСКОМ СЕВЕРЕ

06.06.2019 новое

В СВЕТЛЫЙ ДЕНЬ КАЛЕНДАРЯ


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru