Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»

Начало нового пути, или Шок от этологии



Началом моего путешествия в Новосибирск, в глубины России, в правый желудочек ее обширного сердца, следует считать семнадцать часов ноль-ноль минут двадцать первого февраля прошлого года.
В этот момент я вошел в кассу аэрофлота на Петроградской стороне города Ленинграда.
В кассе царил модерн, сияли неземной красотой рекламные плакаты «Интуриста» и было безлюдно. Только старичок, похожий на Репина, сидел в уголке на диванчике, обложенный пакетами и пакетиками.
Я тихо обрадовался пустынности и удивился отсутствию очереди. Давно я не путешествовал внутрь страны — все море да море. И вот оказалось, что билеты на самолет можно приобретать уже без очередей и без хлопот.
Я, не торопясь, изучил расписание. В Новосибирск летели три самолета. Я выбрал улетающий в ноль часов девятнадцать минут, чтобы с учетом разницы во времени оказаться на месте утром.
Старичок, похожий на Репина, наблюдал меня с того момента, как я вошел в пустыню кассы. Он наблюдал с тщанием, даже любованием, как и положено наблюдать окружающее человеку с внешностью художника-реалиста.
Но даже деревенская девчонка, которая глядит на меня, засунув палец в рот и почесывая нога об ногу, действует на нервы отрицательно. И в данном случае я не удержался и спросил старичка:
— Натуру ищем, папаша? Я только обнаженным согласен — по пятерке за час, пойдет?
Старичок, похожий на Репина, не ответил, только ухмыльнулся загадочно-зловеще-предвкушающе. Я подошел к кассовому окошку. Никого за ним не оказалось.
Я подождал минуту, две, три, всё ощущая на себе взгляд старичка, который от души наслаждался моим дурацким ожиданием у пустого окошка.
В семнадцать часов двадцать минут я постучал по стеклу окошка.
Репин испустил мефистофельский смешок.
— Ишь-ишь какой! Пришел — увидел — победил — билет купил! — сказал старичок. — Не видите: провод висит?
С потолка действительно свисал кабель.
— Связи с центральной кассой нет! — объяснил наконец старичок. — Без телефонной связи они не работают.
— А когда будет связь-то?
— А вы у монтера спросите. Он с кассиршей в жмурки играет — там, в задней комнате.
Я проник в заднюю комнатку и увидел соблазнительную девушку в аэроформе и монтера в расклешенных брюках. И она и  он были довольны жизнью — разгадывали кроссворд в «Огоньке».
— А когда возможно восстановление связи? — спросил я.
Они и ушами не повели.
Я сел на диванчик подальше от старичка и вытащил газету.  И сразу взгляд выхватил слова: «Наукой доказано…»
Когда ты поглощен наукой, то наталкиваешься на нее всюду и везде.
«Наукой доказано, — читал я, — что звери и птицы предчувствуют надвигающуюся опасность. Вот и обитатели Карагандинского зоопарка в последнее время имели основания для беспокойства. Однажды посреди ночи в пожарной части раздался звонок из зоопарка и тревожный голос сообщил: “Горим!” Прибывшим бойцам оставалось лишь зафиксировать, что пожар произошел от калорифера, самовольно установленного работниками зоопарка в клетке питона. Огонь не получил распространения, истлела только перегородка, но все представители фауны — от питона и макаки до медведя и зебры — погибли в результате отравления угарным газом…»
Я читал, а старичок продолжал любоваться мною. Такое внимание может довести до истерики и камень—пьедестал из-под копыт Медного всадника.
— У меня лоб в чернилах? — спросил я.
— Наивности вашей, милгосударь, радуюсь, — сказал старичок и даже кудлатую головку склонил набок. — Неужто связи дождаться хотите, когда до закрытия кассы час остался? Кто же связь налаживает за час до конца рабочего дня?
— А вы тогда почему здесь сидите?
— А я дочь жду. Она в овощном за египетским луком стоит, а я ее здесь с удобствами поджидаю, милгосударь, и покупки храню. Шли бы вы тоже в овощной. Прекрасный репчатый лук дают. И по виду отменный, и по вкусовым качествам. Пятьдесят семь копеек килограмм. Для запаса лук первая вещь.
Рядом, действительно, продавали в овощном магазине  египетский лук. И когда я еще только шел к кассе, то отметил этот факт, хотя и не удивился этому так, как домашние  хозяйки. Их завораживала тень пирамид на репчатом боку лука. А я давно привык к парадоксам мировой торговли в век НТР. Бывало, плывешь из Ленинграда в Калькутту, везешь чугун в чушках и встречаешь где-нибудь возле Мадагаскара коллегу, спрашиваешь, конечно; откуда идете? куда? что везете? И получаешь в ответ: «Иду с Калькутты на Ленинград, везу чугун в чушках».
— Значит, запасы делаете? — спросил я.
— Исходя из жизненного опыта, — объяснил старичок.
Сравнительно недавно я изгалялся в остроумии, заявляя, что нельзя очеловечивать животных и что следует озверивать людей. И этот совет казался мне веселым парадоксом. Когда я начал падение в околонаучный омут, то первым делом наткнулся на этолотию. Оказывается, в поведении, психике, взaимooтнoшeнияx животных обнаруживают зачатки всех тех элементов, которые определяют творческую деятельность человека — и прежде всего в области искусств!
С большим трудом, содрогаясь от нежелания, интеллектуалы признали, что у охотников на мамонтов в эпоху верхнего палеолита существовало настоящее, полнокровное, реалистическое в своей основе искусство. Эстетическое воздействие некоторых произведений искусства древнекаменного века такое, что их сравнивают с произведениями великих художников нового времени. Оказалось, у неандертальца, древнего грека, средневекового алхимика и у нас с вами один предел оперативных возможностей психики, а произведения живописца-неандертальца и Пабло Пикассо не выше и не ниже друг друга по качеству, глубине жизнеощущения, силе воздействия.
Таким образом, можно сказать, что искусство не имеет прогрессивной истории в том смысле, в каком ее имеет наука — от каменного резца до синхрофазотрона, от дротика до водородной бомбы.
Если Ньютон мог сказать, что достиг многого лишь потому, что стоял на плечах гигантов, то этого никак не мог бы сказать Пикассо, который тратил огромные деньги на аукционах живописи обезьян. Очевидно, Пикассо находил в живописи шимпанзе нечто такое же важное, что и в «Сикстинской мадонне». В какой-то степени Пикассо стоял на плечах шимпанзе. Не о технике рисунка, или знании анатомии, или законах перспективы здесь речь, ясное дело…
Начитавшись этологических книг, я потерял способность глядеть на людей как на людей. Вместо бабушки, которая варит варенье или упаковывает в банку огурцы, я вдруг обнаруживал обыкновенную рыжую белку — и белка и родная старушка действуют под влиянием инстинкта запасов. Инстинкт же этот выработался из-за вращения Земли вокруг Солнца и обусловлен постоянным углом наклона земной оси к плоскости орбиты. Туземцы райских островов Таити не знают этого инстинкта, так как на экваторе нет сезонов года — вот и вся причина их беззаботности.
Я всегда терпеть не мог делать запасы, потому что меня как раз тянет их делать. И в пику этой безымянной тяге я их не делаю. Но когда я покупаю сразу блок сигарет, то испытываю приятное ощущение запаса. И когда я покупаю сразу пять кило бумаги в Литфонде, то мне приятно потом глядеть на пачки. И все это обусловлено наклоном оси вращения Земли к плоскости орбиты, а не моей душой скупца или широтой натуры расточителя. Есть отчего темнеть художественным ликом!
— Так что, думаете, нет смысла связи ждать? — спросил я у старичка, похожего на Репина, изо всех сил стараясь не видеть в нем питона, макаки, медведя, зебры и сумчатой крысы.
— Решительно никакого смысла нет, — с удовольствием ответил старичок.
И я пошел домой.
Дома меня ждал застрявший лифт. Из шахты доносился детский плач, вернее стенания. Лифт застрял между третьим и четвертым этажами. Мой сосед, строительный инженер, недавно погоревший, как питон в Караганде, при помощи научно-технической революции (он забыл выключить телевизор, и телевизор в середине ночи загорелся, от телевизора полностью сгорела его квартира, которая, правда, оказалась застрахованной, а наша незастрахованная лестница уже больше года пугает слабонервных адовой чернотой сажных стен), утешал ребенка в лифте. Он кричал ребенку, чтобы тот держался, что уже дважды звонили в аварийную службу, что все скоро будет хорошо. Ребенок в лифте рыдал, членораздельным в его рыданиях было: «Хо-лод-но-о-о!»
Я ничем никому помочь не мог, потому миновал место происшествия без лишних слов. Я торопился к началу телепередачи «Ученые в эфире». Выступать должны были академик Виталий Гинзбург и Николай Доллежаль.
У Гинзбурга оказался демонический вид. Он глядел иррациональными глазами потустороннего гения. Мне показалось, что он немного играет под младшего Капицу — ведущего специалиста по очевидному-невероятному. Иррационально-ошалелый взгляд Капицы иногда преследует меня во сне.
Гинзбург начал так: «Воробьи чирикают об энергетическом кризисе и нехватке топлива…» От встревоженных воробьев он перешел на проблемы управления термоядерным синтезом, а закончил нейтринной и гравитационной астрономией.
Здесь раздались тревожные звонки. Сосед-погорелец попросил нитроглицерин для застрявшего в лифте бедолаги.
— Так там же ребенок! — сказал я, опускаясь с высот гравитационной астрономии в прозу быта. — Инфаркт помолодел, но не до такой степени, черт возьми!
На нашей лестнице я являюсь специалистом по оказанию помощи при сердечных приступах. Самой узкой специализацией является подача помощи изолированным от внешнего мира лицам, то есть застрявшим в лифте. Валидол или нитроглицерин надо привязать на кончик нитки, а затем стравливать нитку с катушки через разбитое окно шахты на чердаке. Для этой операции надо довольно много времени, а в эфире вот-вот должен был появиться академик Доллежаль, главный конструктор первого нашего атомного реактора.
— Какой ребенок? — не понял сосед. — Там сидит старуха с твоей площадки.
— Какая старуха? Нашу старуху отправили в дом хроников еще весной.
— Вышибли ее из дома хроников, — сказал сосед-строитель.
— Господи! — воскликнул я. — Опять с голубями кошмар начнется!
— Есть у тебя нитроглицерин или нет? — спросил сосед.
Я привязал лекарство к нитке, поднялся на чердак и успешно снабдил старуху-голубятницу лекарством. Что это за старушенция, вы можете понять по факту ее изгнания из дома  хроников. 
Мы с ней живем на шестом этаже. И голуби на шестом. Загадили балкон, карнизы, подоконники. Орут привиденческими голосами, дерутся, любятся — раздражают. Окно открытым оставишь — утром по всей кухне гуано, как на коралловых островах Индийского океана.
Старуха-голубятница — одинокая, несчастная. Она этих иродов кормила, с ними разговаривала — она их и привадила. Когда забрали старуху в дом хроников, решил я с голубями разделаться. Раньше я не их, а старуху жалел, не хотел ее общества  лишать.
Хладнокровно продумал экзекуцию. Конечно, без всяких там домоуправлений и санэпидстанций. Китайский опыт решил применить: не давать голубям покоя, держать их беспрерывно или в воздухе, или в крайнем нервном напряжении. И или у них инфаркт у всех будет, или на другую базу переберутся.
Купил в универсаме два пакета гнилой картошки — весной дело было, под Пасху. Открыл в кухне форточку, а под форточкой на карнизе самые разухабистые ироды толкались, друг друга за шею таскали, друг друга по темени тюкали. И вот я начал методом свободного падения бомбить их гнилой картошкой. Решил по часу в день их гонять, чтобы у них к моим окнам условный рефлекс отвращения выработался.
Тут потеплело, открыл балкон — «весна, выставляется  первая рама, и в комнату шум ворвался…» — выглядываю  в угольную грязь и мокрое гуано балкона, думаю, что рано или поздно, а эти авгиевы конюшни мне придется мыть и чистить. Сперва, думаю, с голубями распрощаюсь, а то и резона никакого нет в Геракла превращаться — сразу опять загадят, гады!   
Со злобой настоящей, грубо думаю, потому что действительно не люблю голубей. Прославили их на весь мир, как космонавтов, а народ-то они темный. Про таких Томас Карлейль  в палате лордов изрек: «Час велик, а достопочтенные джентльмены, я должен заявить, мелки». И вот я повторяю эту фразу голубям со злобой и решительной угрозой. И вдруг вижу в углу балкона за картонной коробкой из-под пылесоса, которую я пятый год выкинуть не соберусь, гнездо из прутиков, а в гнезде яичко. И раскис я, как снежная баба под весенним солнцем.   
И сам не заметил, что отвратительным сюсюкающим голосом тетенькаю: «Тютенька моя, холосенькая моя…» и т. д. Ведь меня тошнит, когда я со стороны слышу такие сюсюканья, у меня зубы от таких тетеньканий болеть начинают, а сам? Ведь не мог же я успеть подумать, глядя на голубиное яичко, что это великое чудо природы, что это эстафета жизни, пришедшая ко мне на балкон из тьмы доисторической, от птеродактиля, что в яичке этом крутятся те самые атомы, которые крутились в летающих ящерах, и т. д. и т. п. Ничего я не мог успеть подумать. Просто зрительный образ яичка влетел сквозь хрусталик в темноту черепа, мозг скомандовал нервам, те — железе, железа выделила химию, химия создала эмоцию с положительным слюнявым знаком. И — всепрощение. Оставил голубку высиживать птенцов. Потом все недосуг было опять начать гонения. Теперь старушенцию вышибли из дома хроников, и она голубей не даст в обиду.
Вроде бы голуби уцелели случайно. Но когда погружаешься в омут современной науки, то понимаешь, что это не так.
Вот я гляжу на детишек и зверят в уголке молодняка нашего дрянного, несгораемого зоопарка. И ощущаю душевную  размягченность, желание говорить с уменьшительными ласковыми окончаниями, мягким тоном, испытываю особого рода симпатию к молодым организмам. И вдруг вспоминаю, что головы ребенка, зайчонка, щенка и птенца обладают рядом общих черт (ключевых раздражителей для моего мозга), вызывающих с помощью обыкновенной химии родительские чувства. Эти черты — укороченное лицо, подчеркнуто выпуклый лоб, круглые глаза, пухлые щеки. И вот эти пухлые щечки без всякого ведома какой-то моей души являются включателями для выработки в моей крови соответствующего гормона родительских чувств. 
А когда черты из круглых превратятся в удлиненные, твердые, резко очерченные, то есть в крутые скулы взрослого хулигана, то уже не будут вырабатывать во мне химии, которая возбуждает родительские чувства, а будут вырабатывать как раз другой гормон — агрессивности или страха, вернее, оба этих гормона, которые будут бороться друг с другом в моей крови, и только таинственная совесть решит вопрос: дам я в крутую скулу или задам тягу…

Конструктор реакторов сидел в кожаном кресле и при всем честном народе — нескольких миллионах телезрителей — ласкал внука. Так режиссер передачи приближал вершины науки к равнинам обыденности.
— Вот этому человечку через двадцать шесть лет предстоит войти в двухтысячный год, — говорил Доллежаль, поглаживая ровный пробор ухоженного внука. — Что будет в те времена самым ценным? Самым ценным будет разум, интеллект. Знания будут храниться в машинах, а цениться будет интеллект!
Устами конструктора атомных реакторов хотелось мед пить.
Но, увы, он отставал от главной проблемы века.
Тысячелетиями мы верили в то, что рано или поздно Мудрость сможет — в идеале — научиться управлять человечеством. Теперь, незаметно для самих себя, мы усвоили другую формулу: Знание управляет человечеством. Знание абсолютно и бесповоротно взяло власть, отодвинув интеллект, который, очевидно, не сдал экзамен на аттестат зрелости.
Разум был, конечно, определяющей силой, открывшей, например, атомную энергию. Разум натолкнулся на занятный факт природы, опознал и объяснил его, получил знание. Знание быстро оперилось, обрело самостоятельность, оторвалось от породившего его интеллекта и пошло метаться по миру в виде атомной бомбы.
Мир в Мире, то есть отсутствие войны, определяется уже не самим Разумом, а наличием этой бомбы, страхом перед полным взаимным уничтожением. Правда, не следует забывать про оптимистов, которые называют ядерное оружие «бумажным тигром». Эти оптимисты углядели в нашей кинокомедии «Полосатый рейс» — там тигры вылезли из клеток и бегали на свободе по пароходу, пока судовая буфетчица не загнала их обратно, — так вот, в «Полосатом рейсе» оптимисты углядели пародию на свою теорию «бумажного тигра». В результате я — один из авторов этой комедии — не имею права сойти с борта судна в КНР. Таким образом, я из своего опыта знаю, что для реализации страха перед ядерной войной в миролюбивую политику тоже нужен Разум, но это уже в какой-то степени подлаживание разума под существующую ситуацию, под диктатуру факта. И получается, что не сама мудрость, а факт — знание — управляет судьбой мира сегодня.
Факты — это информация. На каждом перекрестке слышишь: «Дайте мне информацию!», «Мне не хватает информации!», «Что делать с потоком информации?!». Почему-то не слышно: «Дайте мне мудрую мысль!», «Мне не хватает разума!», «Что делать с избытком мудрых мыслей?!»
Информация все более и более успешно заменяет нам разум. Дураки, имеющие информацию, дают сто очков вперед умным в любых делах. И это вдохновило дураков. Они уже ищут и эстетическую эмоцию не в художественном образе, а тоже в информации. Сегодня все чаще считается, что человечеству на нашей ступени развития вообще ничего не дано непосредственно.  В каждое чувственное восприятие действительности и в каждую попытку создания образа действительности в нашем сознании вольно или невольно проникает теория.
Всем ясна необходимость знаний. И все чувствуют на своем разуме путы фактического знания. Все впитывают знания, и все мечтают выкинуть их из черепа в блок памяти ЭВМ.
Еще античные скептики умели обосновывать равносильность противоположных утверждений и выводили отсюда принцип полного воздержания от суждений.
Каждый думающий человек переживает смущение, повторяя логический круг античных скептиков, ибо не имеет права на скептицизм.
Скептицизм древних был реакцией на теоретические построения, созданные мыслью, не знавшей ограничений, налагаемых на умозрение фактическим знанием. У древних было мало научного знания, научных фактов. И было много мыслей — не меньше, нежели у нас сегодня.
Черт знает, куда заползла бы или залетела наша мысль, если бы ей не приходилось иметь дела с ограничениями фактического знания.
Но это не значит, что мысль любит ограничение. Мысль уважает знание, но вечно пытается обойти и объехать рогатку факта, воспарить беспочвенно. Это и дикаря и академика объединяет. Только академик в этот момент нарушает клятву «благородство обязывает», которую он сам себе дал. Академик знает истинные границы знания в его области науки. Для тех, кто не знает истинной границы знаний, существует контроль снаружи. Ведь за дураком, которого послали молиться Богу, нужен глаз да глаз, а то он, бедняга, лоб расшибет. Дураку просто-напросто запрещают бить лбом в пол больше такого-то числа раз в день. Но кто знает, где проходит грань между дураком и мудрецом? И где больше мечтателей — среди дикарей или ученых? И кто из них целостней ощущает мир?
Как только я понял, что наука проникла всюду, как только я обнаружил научные доказательства со всех сторон моего духовного и физического быта, так эти доказательства, вместо того чтобы успокоиться и отстать от меня, набросились с еще большей неудержимостью.
Образное мышление, которым я с детства гордился, так как с детства цифры представлялись мне, например, яблоками или — в самом худшем случае — спичками, а не абстрактными единицами, двойками, тройками, так вот образное мышление мое перестало быть образным.
И каждой фиброй своего существа я ощутил необходимость не бежать от науки, а наоборот. Я решил отдаться ей с такой полнотой, как если бы она была мужчина, а я женщина. Ведь всем известно, что если какая-нибудь нелюбимая женщина обратит на человека внимание и настойчиво начинает искать случая ему отдаться, и не просто отдаться, а навсегда вверить себя ему, то человек рано или поздно, но находит способ, случай, путь, лазейку, чтобы удрать. И, как говорится, удрать с концами. Вот этот вариант я и избираю. На ваших глазах я буду отдаваться науке в расчете на то, что она оттолкнет меня, выпустит обратно на свободу, в беспечность и цельность образного познания мира, где резвятся с лирами в руках ангелы, где рыбы носят шляпы, где люди любят друг друга только потому, что им нравится любить друг друга, и где цветы цветут не по законам межвидовой или внутривидовой борьбы, а просто потому, что им, цветам, нравится носить яркие и нежные одежды.
Слезы облегчают горести женщин и детей. Поэзия, описывающая страдание, утешает автора-поэта. Я, описывая свой страх перед рациональным, попытаюсь избавиться от него.  И я знаю из науки, что отрицательные эмоции ослабнут, когда  я доберусь до конца этого сочинения. И называется  это «разряжением тягостного переживания». Народу и без всякой науки известно испокон века: «Поплачь — будет легче». Женщины живут дольше мужчин и потому, что легче плачут, быстрее разряжают отрицательное эмоциональное возбуждение через слезы, обмороки и истерики — «управляемые компоненты эмоций».
В благородной, прозрачной слезе, повисшей на реснице мадонны Рафаэля, есть не только соль, то есть натрий-хлор, но и избыток адреналина, от которого таким поэтическим способом избавляется организм мадонны.

Итак, меня ожидала зимняя Сибирь и привычный жанр путевых заметок.





Новости

Все новости

10.12.2019 новое

ВИКТОР КОНЕЦКИЙ. «В МОРЯХ ТВОЯ ДОРОГА»

26.11.2019 новое

КНИЖНОЙ ЛАВКЕ ПИСАТЕЛЕЙ – 85

22.11.2019 новое

«СУДЬБА РУССКОЙ ЭСКАДРЫ: КОРАБЛИ И ЛЮДИ»


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru