Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»

Глава пятая



Вышли на остров Завадовского. 
Двадцать шестого декабря 1819 года матрос шлюпа «Восток» Егор Киселев — серятина матросы были, быдло, обезьяны, по веревкам вниз головой лазающие, — записал в своем «Памятнике» (дневнике): «Нашли три острова новых, никакими мореходцами непросвещены, кроме наших двух судов, и один остров горит земля, дым валит, как тучи ходят. И тут на остров оной ездили три офицера, четыре матроза для узнания. На сем острову есть премножество разных птиц, особливо пендвин с желтыми хохлами, ходит, как человек, кричит похоже на гару, крылья маленькие, не летает… За оные острова дано награждение, кто их прежде свидел, пять талеров, и записаны в журнал». 
Вот те и быдло! 
Удивительный по точности, таланту к замечанию подробностей, не отмеченных в записках ученых людей, дневник Егора Киселева сравнительно недавно обнаружили в Суздале. (Полностью, насколько мне известно, он до сих пор не опубликован. Цитата взята из статьи Н. Я. Болотникова, сборник «Русские мореплаватели».) 
Недвижно царит в тумане над судном странствующий в одиночестве альбатрос. 
Траверз острова Высокий. 
Бывший Торсона. 
Сколько раз давал себе слово писать в путевых книгах о всех наших людях, имена которых встречаются на пути в дальних от Родины краях. И каждый раз пугаешься: как бы не перегрузить книгу, не превратить в справочник. И еще то отвращает, что сам-то истории не знаешь, сдуваешь с Брокгауза и Ефрона, а вещать то, что и без тебя любознательный читатель в любой момент при обострившемся интересе может узнать, на старости лет вовсе уж неудобно. 
В прошлой, арктической, книге хотел написать целую главку о Торсоне. У берегов Восточной Сибири он мне вспоминался. Не написал, конечно… 
Константин Петрович Торсон гардемарином участвовал в сражении со шведами в Финском заливе в 1808 году. Лейтенантом на шлюпе «Восток» обошел вокруг света. В 1824 году произведен в капитан-лейтенанты — блестящая карьера, любимец флота, близость к высшим кругам империи. После разгрома декабрьского восстания, в 1826 году, осужден на каторгу. В Нерчинских рудниках, в Петровском каземате он обдумывал программу развития производительных сил Сибири. На вечной ссылке в Селенгинске он ставит себе цель — быть полезным краю введением машин, и сам строит молотилку. Занимается бахчеводством — откуда флотский офицер знал сельское хозяйство?.. 
…И вот привела судьба к антарктическому острову Высокий. И плывет со мной несчастный декабрист, который здесь вот пережил счастливейшие для смертного моряка мгновения жизни. 
— Господин лейтенант, — сказал здесь Беллинсгаузен, — поздравляю вас присвоением имени вашего этому острову, служите и впредь славе России, и да поможет вам бог! 
Как же было невесело Фаддею Фаддеичу потом, после восстания, по приказу царя стирать имя лейтенанта с карты и вписывать «Высокий». Быть может, и новым названием Беллинсгаузен намекал на высокий дух своего юного соплавателя… 
Моряков-декабристов по приказу царя терзали перед отправкой в Сибирь «по обряду морской службы». 
Утром 13 июля 1826 года, в то именно время, когда над осужденными на смерть совершалась казнь физическая, над другими декабристами — гражданская, осужденные моряки — два капитан-лейтенанта — К. П. Торсон и Н. А. Бестужев, восемь лейтенантов, три мичмана — были отправлены из Петропавловской крепости в Кронштадт. 
На крепостном причале они были погружены на два двенадцативесельных вельбота, на которых можно было пройти под низким Исаакиевским мостом. За мостом их ожидала шхуна «Опыт». Император лично распорядился, чтобы парусную шхуну дублировал еще пароход, «дабы в случае противных ветров не могло встретиться остановки в доставлении преступников в Кронштадт на адмиральский корабль непременно в назначенное время». Да, в предусмотрительности Николаю — а царь он был еще начинающий!— не откажешь. 
В шесть утра 13 июля 1826 года осужденных построили на палубе флагманского корабля «Князь Владимир», куда по сигнальному выстрелу были вызваны представители от всех кораблей эскадры (и офицеры и матросы), которых тоже построили на палубе флагмана, на мачте которого был поднят черный флаг. 
Осужденные были при мундирах с эполетами. Над ними сломали шпаги, сорвали эполеты и мундиры, бросили все это за борт под барабанный бой. 
Многие из офицеров и матросов, стоящих в каре вокруг, плакали, не скрывая своих слез…
…Высота острова Торсона-Высокого тысяча метров, сам он маленький, расположен в двадцати милях от крупного острова Завадовского, на который обычно выходят суда, следуя от Монтевидео на Антарктиду. Почти со всех сторон и направлений имеет вид округлого массива; склоны круто обрываются к урезу воды. Вершина острова — гора Хонсон — обычно закрыта облаком дыма. На северном склоне горы Хонсон находится кратер действующего вулкана, извержения которого наблюдались в 1830, 1927, 1930 годах. На экране радара остров виден в дистанции пятьдесят две мили. За исключением нескольких наиболее скалистых участков, покрыт ледниками. Сведений о возможности высадки на берег острова нет. Берега окаймлены многочисленными скалами, над ними образуются буруны. 
Уютное, скажу вам, местечко! 
Запущены в космос «Союз-32» и «Салют-6». 
Человечество на полный ход осваивает околоземное пространство, а вот тут, в тридцати милях, — сама Земля, на которой человек, очевидно, еще не был, — девственные граниты и базальты острова Высокий. На Луне побывали — здесь еще нет! Где логика постепенности? Где спокойная последовательность в поступи человечества? 
Цепь клокочущих внутренним огнем островов стоит здесь в дозоре миллионы лет, ожидая нас. Но только белые айсберги разделяют их одиночество в черных туманах и черных ветрах. 
Рассказываю ребятам трагическую историю Торсона. 
Не вникают и не сопереживают. Или плохо рассказываю, или… что — «или»? 
Капитан-наставник реагирует вовсе неожиданно: 
— Виктор Викторович, только начало вахты, а вы уже чай пьете, крепкий! 
— Так мне не пить, что ли? 
— Нет-нет! В чужой монастырь со своим уставом не лезут! 
— Так вы в этом монастыре настоятель!— огрызаюсь я, раздраженный невниманием к Торсону. 
В ноль часов давление упало до 953 миллибар. На ленте барографа оставалось пространство для самописца только в семь миллибар. 
Третий штурман изрекает: «Я подложу бумажку, если перу ехать будет некуда, или можно уже не подкладывать? » 
Понятия не имею, как поступать в таких случаях. 
Ветер восемь баллов от чистого зюйда. Сильно качает, несмотря на то, что работают стабилизаторы. Так качает, что зашкаливает каретку моей «Эрики» и приходится прекратить печатать эти бесценные строчки. 
Надо поспать, надо спать…

Получил радиограмму, отправленную из Москвы еще девятнадцатого — восемь суток тому назад! 
Радисты объясняют разными вескими доводами — радионепроходимость, полярные сияния (по наблюдениям с Молодежной) и т. д. Проверить радистов не представляется возможным. Текст жутко перевран. Вместо «привезли» — «привези». Полчаса гадал на кофейной гуще. И так почти каждая РДО. Полярнику эти ошибки обходятся дорого. Каждую описку и непонятность он толкует в плохую сторону. И неделями ждет потом разъяснений. Это уже не миниатюры Райкина на сцене театра, это — Антарктида. А родственники полярника знать не знают законов радиосвязи и порядка составления радиограмм: лепят важную информацию и легкомысленную лапшу вместе… 
Из статьи флагманского врача Ю. Гаврилова «Сенсорная депривация»: 
«У моряков в длительных рейсах нередко развивается т. н. интерпретационный синдром, характеризующийся болезненным истолкованием происходящих вокруг явлений, в том числе истолкованием радиограмм и писем от близких. Появляются навязчивые мысли и опасения в отношении супружеской неверности, могут развиваться патологические страхи, чувство подавленности и тревоги. Данные симптомы могут появиться даже на 30-е сутки рейса».

01.03. 
Миновали историческое место — тут Беллинсгаузен и Лазарев подошли к материку Антарктида. 
Странно быть здесь. 
Опять крепчает южный ветер, крепчает зыбь. 
В рубке рассказывают известную уже мне историю о том, как в одном морском училище во времена, когда знаменитое кафе на Невском «Норд» переименовали в «Север», на судоводительском факультете образовалось два враждующих племени: «ни-бум-бумы» и «долб-долбы». Вождем «ни-бум-бумов» был парень, способный есть несъедобные вещи. На спор он пережевывал хлястик от шинели или заглатывал шнурки от ботинок, как спагетти. Не очень был умный будущий флотоводец. 
А надо заметить, что в те времена на любом экзамене по любому предмету — и в астрономию, и в теорию корабля — обязательно вставляли в билет вопрос: «Кто открыл Антарктиду?» И ответ знали уже салаги подготовительных курсов, но вождь «ни-бум-бумов» и этого не знал. На экзамене по электротехнике попадается ему среди разных сериесных двигателей и генераторов сакраментальное: «Кто открыл Антарктиду?» Вождь завял. Ребята из племени «долб-долбов» хотя и враждовали с «ни-бум-бумами», но подсказывают: «Беллинсгаузен!» Парень недослышал и отвечает: «Мюнхгаузен!» Преподаватель электротехники свой предмет хорошо знал, конечно, и кто Антарктиду открыл — тоже знал, так как сам этот идиотский вопрос в билеты вставлял, — потому страшно обозлился и заорал на вождя «ни-бум-бумов»: «Какое отношение к предмету имеет Мюнхгаузен? Нашли над чем шутки шутить!» И вождь «ни-бум-бумов» месяц не видел города. 
И вот ночью в море Дейвиса мужчины значительно старше среднего возраста вспоминают такую ерунду и хохочут так, что пугают волны за бортом. 
А вождь «ни-бум-бумов» давно на берегу работает, отец семейства. И забыл, вероятно, что шнурки от ботинок заглатывал, что ребята из «долб-долбов» чуть не довели до шизофрении боцмана шхуны «Учеба», когда шепнули ему, что вождь на пари обязался съесть квадратный метр трюмного брезента. Старик боцман сон потерял, с вождя глаз не спускал. А «долб-долбы» подбрасывали старику боцману еще разные жуткие детали: мол, вождь сливочное масло от утренних паек складывает в коробочку, копит, чтобы потом легче было трюмный брезент проглотить… 
Самое занятное, что в этой истории много правды. И в том числе даже несколько драматической, ибо, прежде чем осесть на берегу, вождь «ни-бум-бумов» попал в тяжелую аварию, судно затонуло, несколько человек оказалось на спасательном плотике, но шкерт, крепящий плотик к судну, не отдался, как это положено, а ножа или топора, как это положено, у погибающих тоже не оказалось под рукой. И плотик уходящее в зыби судно неминуемо увлекло бы за собой. А талант грызуна их спас — он в мгновенье ока перегрыз шкерт… 
И вот после такой трепотни вдруг вижу жуткий сон. Сперва я чищу селедку и кидаю ее в ванну. Но где-то близко мною зарыт труп. Причем я точно не могу понять: или это я убил человека, или похоронил труп самоубийцы. Все происходит в здании огромного гастронома-супермаркета. Трупный запах. Ужас перед тем, что меня разоблачат, ибо в месте захоронения я потерял свои первые в жизни любовные письма и бланки с решением астрономических задач… 
Сегодня капитан-наставник вдруг поймал меня в коридоре, схватил за пуговицу и радостно воскликнул: 
— Вспомнил! 
— Что? 
— Ну: «С корешом на пару я шурую»! 
— С каким корешом? 
— «Топки чистим, шлак вираем и лопатами втыкаем»! 
Я наконец догадался, что речь идет о песенке кочегаров, окончание которой он забыл, когда декламировал ее мне месяц или полтора назад на Гран-Канарии. 
— Дальше так! Замечательные слова! Не ваша дурацкая «Жанетта»! «А на берегу мы водку глушим…» 
— Э-э-э, — сказал я, — простите, но стоп токинг! Как-то неморально получается. Водку надо пить маленькими рюмками, сильно охлажденную и только… 
Я хотел еще сказать о том, что ее надо пить в количествах, не вредных организму, а еще лучше вовсе не пить, ибо хорошее сухое вино полезнее для пищеварения, но капитан-наставник не дал мне продолжить. Он весь светился сейчас радостью встречи с юностью, четким воспоминанием. 
— Дальше так! «Скоро-скоро побываю я на суше, припухну на грудь своей Марфуши, она, милая, скучает, в день по десять писем посылает и, как свечка, тает-тает!» 
Грустно все это. Имею в виду старость и склероз. 
Естественно, что я свято уважаю ветеранов, у которых за плечами героические свершения военных и прочих лет, но это не значит, что я закрываю глаза на то, что иные из них давным-давно переродились, стали вовсе другими людьми, но не замечают этого, а окружающие стесняются и… не говорят им об этом. 
Вдруг Диомидов спрашивает второго штурмана: 
— Сколько кабельтовых мы проходим в минуту, Игорь Аркадьевич? 
Тот удивленно считает вслух: 
— Идем по двенадцать узлов, делим сто двадцать кабельтовых на шестьдесят минут, получаем два кабельтова в минуту. 
Диомидов: 
— Нет, вы пойдите в штурманскую рубку и посчитайте с карандашиком! 
Сам он умножить двенадцать на десять и разделить на шестьдесят без бумажки не может. 
И получает у штурманов прозвище Ас-Пифагор. (Но Игорь Аркадьевич послушно сходил в штурманскую и принес бумажку, где столбиком разделил сто двадцать на шестьдесят. И он это без всякой подковыки сделал — приказ есть приказ.) 
Когда моряк может быть уже только капитаном-наставником, а обыкновенным, то есть настоящим, капитаном быть по разным причинам, включая обыкновенную старость, не может, то ему иногда очень хочется все-таки поиграть роль настоящего капитана — так и тянет, так и тянет поиграть в такую игрушку. И здесь следует наступить на горло своей песни. Михаил Сомов умел это делать, в игрушки играть не захотел и оказался на зимней даче, на берегу Финского залива в Комарове. 
Он ушел со сцены сам. 
Один зимовщик рассказал мне, что как-то руководство очередной САЭ, добравшись домой, заделав отчеты, свалив все бумажки, пригласило Михаила Михайловича на традиционный банкет в ресторан гостиницы «Европейская». К назначенному сроку он не явился. Откладывали начало, звонили домой, но из дома он ушел, предупредив, что идет на банкет. 
В середине вечера Сомова случайно обнаружили в соседнем с банкетным зале. Он сидел один за столиком, глубоко, омутно задумавшись, забыв о приглашении или, может быть, не найдя пригласивших его товарищей. Так о чем он думал, сидя в одиночестве, в пустом ресторанном зале, в полутьме, с рюмкой коньяка на столе?.. О том, что он — третий лишний, — так думаю сегодня я. 
Сомов простудился и умер в декабре 1973 года.

Тяжелая ночь. 
Айсберги выносило в пролив между островами Кандламас и Сондерс. 
Туман. Много ледяных осколков. Снежные заряды. Эти заряды здесь самое примечательно-прекрасно-отвратительное. Особенно при встречном ветре в восемь баллов. Мощная лавина снежинок вылетает из тьмы в свет прожекторов и завихряется вокруг судна неистовым сверкающим смерчем — неописуемо красиво и опасно, потому что ровным счетом ничего впереди не видно. Снег еще залепляет стекла рубки, и ветер его прессует, а если выйдешь накрыло, то, кроме собственных слез, ничего не увидишь. 
Заряд промчится, откроются аспидно-черные провалы между валов и алмазно сверкающие пенные гребни, отражающие лучи прожекторов в самые немыслимые стороны. И среди всего этого великолепного безобразия мелькают маленькие птички. Как они научились жить в ледяном аду, как научились не разбиваться о стекла прожекторов, как преодолевают в себе вековое стремление к свету из тьмы? 
И опять с ревом и свистом налетает заряд, в стекла втыкаются снопы закрученных вихрем снежинок. 
Днем вошли в плавающий лед. Вообще-то ни черта не понять: или это обломки припайных ледяных полей, или осколки айсбергов, или, что вернее всего, смесь. Попадаются крупные правильной формы кубы и призмы — таких в Арктике не видел. 
Убрали стабилизаторы. Без них на крупной зыби теплоход раскачивается без всякой элегантности. 
Голубые дремлющие айсберги причудливых, абстракционистских очертаний. Кажется, внутри айсбергов есть мощные источники света, порождающие ореол-сияние. И фотографировать и рисовать айсберги дело бессмысленное. Во-первых, уменьшение масштаба убивает величие. Во-вторых, рисовать надо флюоресцирующими красками. Для уравновешивания абстракционизма Бог создает и такие айсберги, которые похожи на обыкновенных лебедей. Без солнца, при серых небесах средней величины айсберги просто некрасивы. А большие продолжают давить величием при любой погоде. Да, масса тоже кое-что значит в этом мире. 
Юра, глядя на айсберги в бинокль, время от времени бормочет: «Хорошенькие шляпки, так сказять, носила здесь буржуазия…» Обо всей Антарктиде говорит: «Н-да, так сказять, гиблое место — сюда только холостых посылать…» 
Зубы продолжают отравлять жизнь. Полощу по двадцать раз в день заваром эвкалиптовых листьев. Но главная надежда — на море. Оно умеет исцелять от множества болезней. 
Примеры. Болел язвой желудка. На берегу лечили модным в начале пятидесятых годов способом — подсадками печени обезьяны. На животе под местным наркозом вам делают разрезик и засовывают туда кусочек мартышкиной печенки. Организм, обнаружив в себе чужеродную ткань, бунтует, встряхивается, и язва излечивается. У меня не излечилась, хотя за курс лечения я начал походить на мартышку. Это сходство осталось навсегда, но язву мне вылечили море и Арктика в пятьдесят третьем, когда я несколько месяцев питался сгущенным молоком, сваренным прямо в банке в кипятке, и пил воду, настолько вонючую и мутную, что опусти в нее водолаза — и он ничего, кроме своего носа, не увидел бы. Боже, какие страшные изжоги мучили в начале рейса! Как я корчился и думал о смерти даже с надеждой на избавление от мук. И вдруг где-то на траверзе Тикси поймал себя на том, что изжога пропала! И навсегда! 
Или взять остеохондроз. Боли адские. Еду на такси в порт, чтобы отчаливать на «Пионере Выборга» в Англию. При каждом вздрагивании рессор непроизвольно охаю. Куда же ты, милый, думаю, прешься? Что на мостике делать будешь в качку?.. Холодный пот. 
Дома согнуться не мог. Пишущую машинку ставил на табурет, поставленный в свою очередь на журнальный столик. И вот приезжаю на пароход, заваливаюсь немедленно на диван в каюте, проклиная стальной корабельный закон обязательного хождения на питание, — никакой еды не надо, только бы полная неподвижность! 
Поплыли. Трясет этот «Пионер Выборга» совсем и не по-пионерски: вибрации, резонанс корпуса с машиной, пляска Святого Витта — древнего старичка. Думал, к утру сдохну. После завтрака поднимаюсь на мост и ловлю себя на том, что не хочу лежать. Что за черт? Пароход так трясет, что стакан чая съезжает со стола за пару секунд, а у меня остеохондроз исчез! 
Врачи потом объяснили, что эта тряска действовала как самый лучший из лучших массажист. Известка между позвонками растерлась в пух и пыль за одну ночь. И — жив курилка! А ведь уже собирался в больницу завалиться…

Идем на рандеву с «Капитаном Марковым». Он снял сто двадцать семь человек с Новолазаревской. А свободных койко-мест имеет всего двадцать. Остальные сто семь человек валяются по углам и коридорам. Кормить такую ораву нечем. До Молодежной шесть суток пути. 
Вокруг материка кружат маленькие, но архизлобные циклончики. Только нам дадут точку встречи с «Марковым», только мы на нее нацелимся, а там уже полный шурум-бурум. 
Сто семь бездомных молодчиков на «Маркове» бушуют. Приближается день выборов, и они грозятся отправить телеграмму в Верховный Совет о том, как над ними издеваются. 
Если бы они послушали слова, отправляемые в их адрес из нашей рубки! 
Старпом говорит мне, приложив два пальца к козырьку: 
— На советском теплоходе «Капитан Марков» отмечены отдельные нетипичные случаи каннибализма. Из снятых с Новолазаревской геолухов варят макароны по-флотски. А что может быть грустнее для героя-полярника, нежели закончить жизнь в мясорубке? 
У старпома отличное настроение, ибо он каким-то чудом умудрился схватить среди туч Канопус, Антарес и Спику. Правда, сверкали они прямо как планеты. Получилось точное определение. Наша невязка довольно большая уже — двадцать пять миль. Снос — дрейф к северу.

02.03. 
Спал до двух тридцати. Проснулся сам. Закусил тресочьей печенью. Воды умыться нет — экономим жестко. 
Наши вяло-бессмысленные маневры по схождению с «Марковым» объясняются еще и тем, что начальника САЭ, попавшего в авиакатастрофу, наконец вывезли с поломанными ногами на Новую Зеландию. Командует теперь здесь его зам. 
В рубке разговор о подготовке к швартовке лагом — то есть борт к борту — с «Марковым» в открытом океане. Ну, «открытом» — это относительно, — айсберги вокруг. 
Обговариваются детали: какие куда концы, кранцы и т. д. 
Юра: 
— Не забывать: у него носопырка развалистая! 
Матросы уже не вылезают из ватных штанов и валенок. Штурмана являются на вахту с тулупами, но пока вешают их на крючки в штурманской. 
В восемь утра трансляция объявляет: «Членам экспедиции Новолазаревская! Ожидаемое время встречи с теплоходом “Капитан Марков” и пересадка на него в пятнадцать часов!» Эх, не надо предсказаний! 
Татьяна Доронина по радиостанции «Тихий океан» поет о сероглазом цыгане. 
Физиономии новолазаревцев в коридорах делаются серьезными — курорт плавания заканчивается. Большинство уже обросло полубородами. 
Из трансляции: «Отговорила роща золотая…» 
Перед осаживанием полярников следует помыть — вода в магистрали дается на сорок минут. 
Поет Отс. 
Входим в довольно неприятную перемычку дрейфующего льда. 
Залезаем в нее корпуса на три, и КМ стопорит. 
Когда вошли в перемычку и разок стукнулись, Юра изрек: 
— Вот уже и не до айсбергов сразу стало! Смотрели за ними, а теперь уже и черт с ними, так сказять, под нос смотреть нужно! 
С трудом выбираемся обратно и обходим перемычку по чистой воде. 
Ветер срывается с цепи и сразу вжаривает шесть-семь баллов. 
Даже думать о пересадке пассажиров в такую погоду невозможно. 
Туман, видимости нет, долгий обмен пеленгами и дистанциями по радарам. Наконец силуэт «Маркова» на фоне громадного айсберга. 
Прибой иногда вздымается выше айсберга раза в два — зрелище, достойное богов! 
«Марков» ползет на фоне божественного зрелища жалким тараканом. 
Мы уже в восточном полушарии. Широта 69° южная, долгота 1° восточная. Ветер уже около восьми баллов. 
В плавучих льдах «Марков» должен нас лидировать. Потому просит возможно быстрее выйти ему в кильватер, чтобы вместе штормовать носом на ветер. Сам он очень тяжело качается. Корма проседает, и «Марков» боится за вертолет, который там прикручен. Изящный хвостик вертолета торчит с левого борта. 
Слушаем монолог капитана «Маркова» по радиотелефону:
— Торжественно обещаю не заводить вас в лед! Сейчас пойдем в бухту Новолазаревская. Чудесная бухточка. Там даже два причала есть. В прошлом году мы там великолепное пресное озеро нашли. Насосетесь водички до горла. У вас переносные насосы есть? Свои дам! Шлангов не хватит? Надставим! Место удивительное — оазис, абсолютно укрыто от южных и юго-восточных ветров… 
Можно подумать, что мы в Батуми приплыли. 
Злит нас интонация капитана «Маркова». Мол, они здесь как рыба в воде, могут допускать даже некоторое залихватское панибратство со стихией, и вы, мол, привыкайте к обыденности обстановки. А у нас море под ногами горит, ибо для нас в такой шторм опасна и самая маленькая льдинка — обыкновенный пассажирский теплоход без всякого ледового класса и без малого полтысячи человек на борту. 
Никакого конкретного решения не принимается. Просто штормуем носом на волну. Ветер все крепчает. 
Тяжелая ночь. Тревожные вскрики птиц ниже крыльев мостика.
Самое утомительное — высматривать среди всеобщего бушующего движения осколки айсбергов и льдинки. Среди сверкающих гребней волн в рассеянном свете прожекторов вдруг глаз улавливает зеленеющую неподвижность. Иногда над этой неподвижностью возникают этакие фонтанчики, сразу уносимые ветром, — льдинка! 
Уже через два часа такого высматривания глаза и голова готовы лопнуть. Выискивать на курсе обломки и льдины в такую погоду, пожалуй, муторнее, нежели ловить блох в мохнатой шкуре старого павиана. 
В рубке месиво из звуков — к обычным добавились шумы от вибрирующих под ударами шквалов дверей и стекол. Приходится уже орать: 
— «Марков» ложится на семьдесят! 
— Включите эхолот! 
— Он погоду показывает! 
— Не такая уж качка! 
— Лаг на нуле! Вырубился! 
— Почему? 
— Он у нас штевневый! 
— Одно слово — Допплер! 
— Куда понесло эту сидорову козу? 
— «Марков» начинает отворачивать! У него по носу открылись два айсберга! 
— За ними шлейф есть? 
— Еще не видно! 
— Не видно или не ясно? 
— И то и другое! 
— «Марков» прибавил обороты до полного! Как себя чувствуете? 
— Пока нормально! Прибавляем тоже! 
Звонок из машины. Трубку берет капитан. 
— Э-э-э, ты это брось! У меня, так сказять, диплом другой — все одно твоих объяснений не пойму! Давай полный ход! Вот и все, братец!— Это он стармеху. И сразу куда-то уходит. 
Между тем рассветает. На юго-востоке над грядой айсбергов и дрейфующим льдом возникают сперва зеленая, потом грязно-розовая, потом голубая полосы. Они не растворяются друг в друге. Они будто такая странная радуга. 
Резко, скачком слабеет ветер. 
Из радиотелефона голос «Маркова»: 
— Вы сейчас поосторожнее! Мы здесь костей разбросали от льдинки! 
— Вас понял! Спасибо! 
— За что ты его благодаришь? За то, что он костей набросал? 
Между всеми этими бесконечными репликами и командами еще надо всунуть десятка полтора анекдотов. Чаще из черного юмора, типа: 
— Знаете? Ну, свадьба, разгар гулянки, веселье, ночь, звонок в дверь, открывают, на площадке двое с гробом: «Простите, нам тут никак не развернуться!» 
— Фу! — говорит англизированный второй помощник Игорь Аркадьевич. — Из иностранного юмора. В Америке объявили конкурс на самый короткий рассказ — не больше ста слов. Могли принимать участие все желающие. Победил какой-то отставной вояка. Он написал: «Рядовой Джордан подпилил доску в сортире. Сержант Фицджеральд вошел в сортир и упал в дерьмо. Остальные восемьдесят пять слов сказал сержант Фицджеральд, вылезая из дерьма». 
Возникает капитан. 
Все замолкают, пристально смотрят вперед. 
Капитан подходит к окну. 
Минута-две тишины. 
Вдруг капитан сам себе: «А он говорит: двадцать миль! Двадцать, черт! Ха-ха-ха!» 
Никто не понимает, что, почему, отчего смеется мастер, но в рубке уважительная, внемлющая тишь. 
Проходит пять минут. 
Капитан: «И на девять градусов, говорит, левее! Ха-ха-ха!» — гомерически хохочет. 
Штурмана изображают восхищенные улыбки. 
Опять тишина. Только волны хлюпают и ветер посвистывает в дверной щели. 
Через пять минут капитан, обращаясь ко всем вокруг: 
— Двадцать миль, говорит! Вот идиот, а?! Ха-ха-ха! 
Теперь все уже искренне хохочут — от дурацкости ситуации. Ибо так никогда и не узнают, про какие двадцать миль шла речь. 
Такой же цирк происходит у нас почти при каждой трапезе. 
Если Юра в духе и что-нибудь травит — опять молчит вся кают-компания и внимает. 
Если Юра в духе, и еще в ударе, и что-нибудь травит — хохочет вся кают-компания. 
Из его баек иногда можно почерпнуть много полезного, но капитанское давление на всех остальных командиров характеризует внутрисудовую обстановку. Какая-то напряженная она и не совсем естественная. 
Пример полезной капитанской байки. 
Где-то в Аравийском море его судно стояло на спокойном якорном месте, то есть с хорошими глубинами и надежным грунтом. Рядом стоял наш океанографический корабль. Получили штормпредупреждение. Ветер ожидался не особенно сильный, но, как засек Юра, — с берега. Берег — пустыня. И Юра решил уходить в море и болтаться там, пока все это дело не закончится. Командир океанографического корабля начал над ним издеваться: ветер до шести баллов, глубины двадцать метров, грунт — глина, а перестраховщик-торгаш дергает людей и гоняет двигатели. Но Юра от берега отошел, ибо предполагал вариант песчаной бури. Через сутки ветер стих, Юра вернулся на якорную стоянку, а океанографический корабль поплелся в родную базу, ибо у него вышли из строя антенны всех радиолокаторов — мельчайший песок забил подшипники моторчиков, вращающих антенны. 
Такие штуки полезно мотать себе на ус.

05.03. 
В шесть утра снялись с дрейфа, предварительно поссорившись и поругавшись с «Капитаном Марковым». 
Идем в залив Ленинградский. 
Солнце, ясно, осколки айсбергов. 
Вся сила и суть акварели в том, что сквозь краску просвечивает белая бумага. Белый свет должен излучаться из-под краски, как он излучается из нутра айсбергов. 
Разнообразие очертаний ледяных гор бесконечно и удивительно. И все же каждый айсберг в полном ладу и гармонии не только с окружающим ландшафтом, но и с небесами — как бы они в этот момент ни выглядели. Вот и архитектура должна всегда жить в ладу не только с людьми и земным ландшафтом, но и с небесами; потому что, если там нет кого-то, то там есть что-то.

06.03. 
Пересекали меридиан Ленинграда, когда объявили, что «для членов экспедиции Молодежной сегодня последний день подачи радиограмм». 
Радиограммы стоят денег. Радистам надо подбить бабки — долги зимовщиков с Молодежной. Такое объявление обозначает для пассажиров близость цели. И тут не так вещи надо собирать, как самому в себе собираться. 
Тяжелая зыбь. Идем маневренным ходом на сближение с «Брянсклесом». Он ждет нас в дрейфующем мелкобитом льду у залива Алашеева. 
Капитан на «Брянсклесе» Конышев! Это он возил К. М. Симонова с семейством на «Комилесе» по Арктике. Мы вместе прошли от Диксона до Чукотки и подружились. Конышев — чрезвычайно редкий случай для торгового флота — бывший военный, окончил пограничное училище, мы с ним выяснили, что несколько раз в юности вместе участвовали в парадах. Такое сближает быстро. И вот сближаемся каждый час на шестнадцать миль у берегов Антарктиды. Все-таки благословенная профессия, когда она дарит тебе такое количество неожиданных встреч… 
Зыбь все тяжелее. Сбавляем ход до десяти узлов. 
Ветер начинает усиливаться со стремительностью стартующей ракеты. Ночью уже девять баллов. И идем едва по шесть миль. 
Очередная ночная феерия: летящий в прожекторах, злобно танцующий, залепляющий лобовые стекла снег. Мгновения ослеплений, когда нос судна встречает удар волны, и столб пены, веер брызг отражают нам в глаза весь свет мощных прожекторов. Это как вспышка магния в темноте. 
В рубке масса разнообразных звуков: гудят репитеры, шуршат стекла и моторчики снегоочистителей, в мельчайших щелях свистит ветер, удары волн, вибрация от главных двигателей, дребезжащий шум от заклиненных дверей, но говорить можно почти не напрягая голоса. 
Где-то во тьме мыс Бегичева, впереди по курсу полуостров Сакеллари — приличный кусочек планеты выделили скромному соседу моего детства. Далековато, правда, от канала Круштейна и ленинградского острова Новая Голландия… Но тем приятнее родные имена на карте. 
У нас шторм восемь баллов, волна — семь, едва идем. В Молодежной — штиль. 
У нас штиль, в Молодежной — ураган, ветер пятьдесят метров в секунду. 
Который раз уже повторяется такая зловещая ерунда. 
В 15.30 седьмого марта вышли на радиотелефонную связь с «Брянсклесом». До чего приятно услышать голос Аркадия Сергеевича Конышева, таким родным повеяло, таким прорывом из «третьего лишнего».
Его первые слова после приветствий: 
— К нам бы сейчас сюда Константина Михайловича, а? Какую бы он красоту увидел! Мы за айсбергом от шторма прячемся, дрейфуем вам навстречу помаленьку. Как здоров? 
Юра: 
— Виктор Викторович, не загружайте эфир и дайте-ка мне, пожалуйста, трубочку. — Физиономия Юры процеживает раздражение, как сито. 
Прошу прощения, передаю трубку. 
— Здравствуйте, Аркадий Сергеевич! Сразу, так сказять, быка. Мне тонн двести топлива можете дать? — спрашивает капитан пассажирского лайнера Ямкин у капитана лесовоза-пятитысячника. 
В эфире растерянная пауза. 
— Юрий Иванович, — говорю я возможно миролюбивее и мягче, — при такой температуре топливо не пойдет… 
— Пока я вас ни о чем не спрашиваю, — обрывает меня старый товарищ. 
Опять прошу извинения. 
Раздается даже какой-то испуганный голос Конышева: 
— Да что вы, Юрий Иванович! Мой самогон не пойдет при такой температуре ни под каким соусом! 
Не хотел бы я оказаться сейчас на месте Юры — такой ляп для матерого моряка на глазах всех вахтенных хуже хука и свинга. 
Чтобы не отягощать его своим присутствием, забиваюсь в угол. 
На душе кошки скребут. Вам, конечно, кажется, что маленькая ошибка-оговорка одного моряка в присутствии другого — чепуха и ерунда. Вообще-то это так. Но не в нашем случае.
Ямкин: 
— Я переправлю вам зимовщиков на вельботах. Вы пойдете в Молодежную, ошвартуетесь, вернетесь со сменой. Я их сразу схвачу. 
Конышев: 
— Опять вельботами? А если я обрублю барьер в Молодежной, стану к нему, вы ко мне сможете ошвартоваться? 
Ямкин: 
— Нет. Там в бухте только одно судно помещается. Я буду близехонько к вам в дрейфе лежать, на видимости. Быстренько, стало быть, вельботами сработаем. 
И сыплет всякими деталями, показывающими, что он здесь бывал, обстановку знает хорошо и чтобы Конышев его слушался, так как «Брянсклес» обязан обеспечить «пассажира». 
Конышев: 
— Никто мне вас опекать не приказывал. У меня на борту техника для строительства взлетно-посадочной полосы. Без нее здесь всему отряду строителей аэродрома целую зиму делать нечего будет. Я иду в Алашеева. 
Ямкин: 
— Вы обязаны меня подождать. Я не могу идти через перемычку. Ее с часу на час разгонит. И тогда вместе пойдем. 
Конышев: 
— Я иду в залив на Молодежную сейчас, сразу. До связи! 
И нормально ушел. 
За обедом Ямкин намеренно громко — на всю кают-компанию — рассказывает о том, какой Конышев тип. И как сам он здесь рубился к ледовому причалу, и на судно обрушился снеговой карниз — чудом боцмана не прихлопнуло. А стать к причалу невозможно, пока своим фортшевнем не обрушишь ледяные выступы… 
— Он еще узнает этот причал!— говорит Ямкин с настоящей злобой. — А наша главная надежда теперь на «Маркова». Он подойдет — мы через него переправим людей на Молодежную. 
Все это летит в мой адрес: это мой корешок безобразничает на «Брянсклесе»! 
Опять я третий лишний. И еще вдруг закашлялся, поперхнувшись супом, — попало не в то горло. Брызги, черт возьми, летят на скатерть, доставляя некоторое удовольствие Юре. 
Вывод: никогда не говори о своих хороших или дурных отношениях со встречным моряком, пока не прощупаешь отношение к нему своих соплавателей! Политика! 
«Брянсклес» прорвался сквозь перемычку в залив Алашеева и рубит себе местечко у ледяного причала.

10 — 11.03. 
Задул сток — ветер, обваливающийся с куполов Антарктиды. 
Над кромкой суши ветер двадцать семь метров в секунду. Мы в пяти милях — тишь и гладь. Над всей Молодежной — серо-фиолетовое плоское облако, дымящееся и курящееся. 
Температура воздуха минус пятнадцать — семнадцать, воды — плюс один. 
Вокруг блинчатый лед, начинаются кое-где сморози. Но полоса серьезных плавающих льдов ушла на север. 
Затопило каюту. Когда-то мне затопили каюту цикады. 
Теперь затопило, потому что замерз шпигат, через который грязная вода вытекает за борт из умывальника. 
Матросам пришлось оттаивать шпигат горячей водой, но он быстро опять замерзает. 
Сегодня должны подойти «Марков» и «Зубов». 
Да, все-таки гнилой угол выбрали ребятки для Молодежной — вокруг нее солнце и штиль, а там низовая метель и самум из снеговой пыли. 
И в этой стоковой метели Конышев продолжает вырубать себе пристанище — тут уж в полном смысле слова пристанище. Осталось ему срубить еще один двухметровый выступ, и тогда сможет прижаться бортом и начать выгрузку. Молодец Аркадий!




Новости

Все новости

03.12.2020 новое

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ГОРОДА

29.11.2020 новое

К 110-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ КОНСТАНТИНА БАДИГИНА

19.11.2020 новое

250 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ И.Ф. КРУЗЕНШТЕРНА


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru