Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»

Часть II. Начало следствия


1

ЗАЯВЛЕНИЕ О МОРСКОМ ПРОТЕСТЕ

Я, Хаустов Николай Гаврилович, капитан т/х «Сергей Есенин», приписанного порту Владивосток, принадлежащего Дальневосточному пароходству и плавающего под флагом СССР,23 июля 1970 года вышел из порта Иокогама, Япония, имея на борту 3754 тонны стали и генерального груза, и совершил плавание в порт Ванкувер, Канада, куда прибыл 02 августа 1970 года.
ЗАЯВЛЯЮ:
02 августа 1970 года около 12.07 судового времени произошло столкновение канадского парома «Королева Виктории» и советского т/х «Сергей Есенин» в проливе Актив-Пасс в районе мыса Элен.
Т/х «Сергей Есенин» в 09.34 судового времени 02 августа принял на борт лоцмана Краббе и карантинные власти. Закончив оформление прихода карантинными властями, судно под проводкой лоцмана Краббе направилось в порт Ванкувер для выгрузки. Предварительная прокладка и точки поворота были сделаны мной заранее. Погода была хорошая, видимость — 10—15 миль. На мостике стояла усиленная вахта, на руле стоял старший рулевой Наумов Г. Н., на баке у якорей, готовых к отдаче, стоял боцман Менкин B. C. Судно следовало маневренным режимом, имея 95 оборотов в минуту главного двигателя. Работала РЛС «Дон». Около 11.30 судно должно было лечь на истинный курс 64 градуса и через проход Боундари выйти в пролив Джорджия. Однако лоцман Краббе неожиданно заявил, что судно направится в пролив Джорджия через пролив Актив-Пасс, которым до этого времени судно никогда не пользовалось. Лоцман проверил в моем присутствии состояние приливо-отливных течений в проливе Актив-Пасс и расписание движения паромов. После проверки лоцман Краббе заявил, что в момент прохождения пролива Актив-Пасс приливо-отливных течений не будет, а также в соответствии с расписанием паромов не будет. За 20 минут до подхода к мысу Элен вахтенный 4-й механик был предупрежден о подходе к узкости. Ввиду сложной навигационной обстановки все три помощника были оставлены на мостике. Мною лоцману было предложено уменьшить скорость судна, на что лоцман Краббе ответил, что данная скорость является лучшей для прохода пролива Актив-Пасс. Также лоцман запросил около 11.55 по УКВ «Корабль» на 16-м и 06-м каналах о наличии судов в проливе Актив-Пасс. Ответа на запрос не последовало. Около 11.58 разошлись с двумя рыболовными судами, дав один короткий сигнал тифоном, и изменили курс 05 градусов вправо, машине был дан средний ход вперед по моему распоряжению. Разошлись левыми бортами, причем мое судно прошло на очень близком расстоянии, приблизительно на 0,08 мили от банки Энтерпрайз. Пройдя траверз банки Энтерпрайз, дали один длинный сигнал, других сигналов не было слышно. Около 12.04 судно, дав один короткий гудок и положив руль 20 градусов вправо, начало огибать мыс Элен на расстоянии 0,08 мили, определенном по радиолокатору, когда неожиданно появилось судно справа по носу, на курсовом угле 20—40 градусов правого борта, следовавшее не (на? – Ред.) своей стороне узкости, впоследствии оказавшееся канадским паромом «Королева Виктории». Лоцман сразу же дал средний задний ход, а я немедленно дал полный ход назад, трижды повторив эту команду телеграфом. Мое судно уваливалось вправо на расстоянии 0,08 мили от мыса Элен. Около 12.07 суда столкнулись. В момент столкновения существовало приливное течение, скорость 2,1 узла и истинное направление 45 градусов. Сразу же после столкновения объявлена общесудовая тревога по борьбе за живучесть судна. Около 14.10 с помощью буксира и своим малым задним ходом суда разошлись. Мое судно направилось в порт Ванкувер и в 16.45 пришвартовалось к причалу Сентениел Пиер № 1. Мною был вызван сюрвейер для осмотра повреждений.
Я, капитан, и весь экипаж судна приняли все меры для предотвращения столкновения, строго руководствуясь правилами ППСС и требованиями хорошей морской практики.
На основании вышеизложенного я заявляю этот морской протест против всех возможных претензий с чьей-либо стороны как ко мне, так и к судовладельцу.
В подтверждение вышеизложенного представляю выписки из судового журнала № 17, а также в подтверждение обстоятельств, указанных в судовом журнале, прошу опросить свидетелей, членов экипажа…
Капитан т/х «Сергей Есенин» Хаустов Н. Г.

Составление морского протеста Николай Гаврилович закончил около шести утра в понедельник. К этому моменту он не спал ровно сутки, даже больше.
Сутки назад начал слабеть туман над Тихим океаном на подходе к проливу Хуан-де-Фука, и открылся веселый порт Виктории, и поднялся на мостик спокойный лоцман Краббе. Да, еще сутки назад вокруг и на душе были удивительно светлый мир и покой…
В шесть утра третьего августа он прилег и, прежде чем заснуть, коротко поставил все точки над «i». Он считал, что от начала и до конца делал все правильно. Правильно вел себя на мостике. Правильно после аварии. Правильно вел документацию. О штурманах он мог бы сказать только хорошие слова. И на мостике, и в момент аварии, и после штурмана действовали четко и грамотно. У него не было к ним никаких замечаний, кроме ведения записей чернового журнала суперкарго. Но суперкарго не был судоводителем; его привела на мостик тревога, то есть судьба.
В восемь утра Николай Гаврилович был уже на ногах. Он принял душ, побрился, надел свежую рубашку. Закончив туалет, он сел за письменный стол и записал: «1 000 000 $ — убыток моей стране + моя поломанная судьба и судьба женщины, которая дорога мне». Капитан подвел черту в своей записи и добавил: «Я должен выиграть процесс». В том, что процесс будет громким, он не сомневался.
Около полудня в понедельник прилетел представитель торгпредства в Монреале Геннадий Васильевич Свешников. Никакими многозначительными угрозами последствий он мучить никого не стал. Двухметрового роста, тощий, прокаленный тропическим солнцем (раньше работал в Индонезии), довольно веселый, он видел свою задачу не в собственных расследованиях, а в сообщении капитану тех бесчисленных маленьких знаний места пребывания, без которых иностранец чувствует себя в чужой стране, как рыба в песке. Это устройство телефона-автомата, сленг подвыпившего грузчика, правила перехода улицы на зебровой дорожке и под светофором, настроение консула в дождливую и хорошую пoгоду, роль этого настроения в жизни колонии, размер чаевых в такси и т. д. и т. п. Кроме того, Геннадий Васильевич весело и легко решал такие важные и ответственные вопросы, как, например, утверждение кандидатуры переводчика. Переводчик автоматически оказывался посвященным абсолютно во все интимные вопросы, которые обсуждались между администрацией судна, адвокатами, представителями противной стороны. Переводчику становились известными и задуманная тактическая линия, и стратегия, и все мелочи согласий и несогласий в нашем лагере.
Свешников утвердил в роли переводчика Владимира Плешакова, подданного Канады, бывшего югослава, окончившего инженерно-технический факультет Ванкуверского университета. Плешаков занимался переводом специальной технической литературы со всех славянских языков на английский. Он был холост, около сорока лет, по-холостяцки неухоженный и небрежный в одежде, но четкий и бесстрастный в работе. За все время Плешаков ни разу не задал ни одного вопроса, имевшего хоть какое-нибудь политическое значение. Он без всякого труда играл роль переводной машины.
Свешников одобрил и кандидатуру адвоката, предложенную агентом. Он дал адвокату Стивсу такую характеристику, как будто занимался его персоной давно и специально:
— Джон Стивс производит впечатление обаятельного малого. Он, конечно, талантливый адвокат. Его стиль на допросе — наскок, нападение, разбойный вихрь, гром и молнии. Он отчаянный сукин сын и авантюрист. Берется за любые дела. Одно время специализировался на изнасилованиях. Участвовал в делах, связанных с аварией. Если ему предложат защищать астронавта, который по пьяной лавочке отстал от ракеты на Юпитере, он возьмется и за это дело. Джон удачлив. Но его главный порок — хитроумное затягивание процессов на многие годы. Он выкачивает из клиента все доллары, какие тот может и не может заплатить. Имеет коттедж за пятьдесят тысяч долларов, жену Патрицию, которая моложе его на пятнадцать лет и любит ухаживания. Двое детишек. Любит выпить, но в меру. Он, при внешней разболтанности, отлично себя контролирует. Ему под пятьдесят. Возраст особенно заметен, когда устанет. Тогда видно, что здорово уже потрепан и помят жизнью. Когда-то служил в торговом флоте… Лозунг Джона: «Правда! Вся правда! Только правда!.. Которая нужна для победы». Здесь Джон типичный англичанин. О нем сказал Голсуорси: «Англичанин — хозяин своего слова… почти всегда; он не лжет… почти никогда; честность, по английской поговорке, — лучшая политика. Но самый дух правды англичанин не особенно уважает». Эту формулу надо еще ввести под радикал канадского квадратного корня…
Свешников помолчал и добавил:
— Это раньше мы далеко превосходили англосаксов в стремлении все выворачивать наизнанку, чтобы докопаться до сути. Может быть, мы и теперь еще способны завидовать английскому практицизму, здравому смыслу, веками выработанному умению понимать то, чего в жизни можно реально добиться, и умению выбирать самые лучшие и простые способы достижения этих реальных целей. Но сегодня мы уже не те «не от мира сего» таинственные русские. Мы русские, которые мечтают о практичности, действенности, методичности… Мы начисто даже забыли думать о фатализме.

2

После ухода Свешникова Хаустов принимал шерифа.
Шериф вручил ему несколько документов, напечатанных на длинных, нестандартных для нас листах плотной бумаги. Шериф ободряюще улыбнулся.
Капитан читал документы, немного путаясь в титулах и в старомодностях оборотов, но хорошо понимал смысл: Ее Величество Королева и провинция Британская Колумбия и Ее представитель достопочтенный Министр дорог (отделение паромов Британской Колумбии) — Истец. Судно «Сергей Есенин» — Ответчик… Иск за повреждения от столкновения. Елизавета Вторая, назначенная править Соединенным Королевством, Канадой и другими королевствами и территориями, Глава Государства, Ответственная за Справедливость, — к владельцам судна «Сергей Есенин» и всем другим лицам, заинтересованным в этом судне… «Мы даем Вам распоряжение: спустя неделю после вручения этой повестки, исключая день вручения, Вы должны явиться в Наш Финансовый суд Канады с вышеуказанным действием и дать объяснения по упущениям, которые Вы сделали, но Приговор может быть вынесен Вам и в Ваше отсутствие…» Суть дела… «Истец, как собственник теплохода “Королева Виктории”, и как поручитель за груз и товары, перевозимые на нем, заявляет, что повреждения, полученные в результате столкновения судна-ответчика “Сергей Есенин” с судном “Королева Виктории”, происшедшего в водах Актив-Пасс в проливе Джорджия, принадлежащем Британской Колумбии, Канада, 2 августа 1970 года, произошли в результате упущений по судовождению командования судна Ответчика… Эта повестка была выдана Дж. У. Бэрдом от фирмы Овен, Бэрд и Макдональд, адрес фирмы: 4-й этаж, улица Буррард, дом 555, Ванкувер, 1, Британская Колумбия, адвокаты Истца. 4 августа 1970 года».
Ее Величество Королева, выступающая в виде глобального истца к одинокому крестьянскому поэту Сергею Есенину.
Затем основания к выдаче ордера на арест: «Я, Вильям О’Мали Форбес, проживающий по 140-й улице, 3106, Сурей, Британская Колумбия, адвокат, клянусь и говорю следующее… Будучи информированным М. Ф. Алдусом, Генеральным директором Управления паромных переправ, о существе иска Истца против теплохода “Сергей Есенин” за повреждения, происшедшие от столкновения вышеупомянутого судна с паромом Истца “Королева Виктории” в проливе Актив-Пасс… Указанное столкновение и повреждения, от него последовавшие, являются результатом упущений лиц, управлявших судном “Сергей Есенин”… Компенсация за вышеуказанные потери и повреждения от вышеуказанного Ответчика получена не была… Далее я клянусь и заявляю, что вышеуказанное требование не было удовлетворено и что требуется помощь Почетного Суда заставить их выполнить это… Клятва принесена в городе Ванкувер, провинция Британская Колумбия, 4 августа 1970 года от Рождества Христова».
— Так, ясно, господа. Хотите выпить русской водки? — спросил капитан представителей власти.
Они согласились с энтузиазмом.
Он достал рюмки, подставки под рюмки, водку, сигареты и боржом.
Полицейские во главе с шерифом пили водку быстро и с удовольствием.
Потом все они поднялись в ходовую рубку теплохода.
Пустынна и тиха рубка на стоянке судна.
Шериф подошел к рулевому устройству и тесемкой привязал на штурвальчик экземпляр акта об аресте.
— Простите, капитан, но здесь останется мой человек, — сказал шериф.
Сам провожать к трапу полицейских капитан не стал. Вызвал вахтенного штурмана. Вахтенным был третий помощник Горбунов. Юноша явно получал удовольствие от роли гида. На судно стремилась попасть уйма народу. На причале одновременно стояло по нескольку десятков автомашин. Совсем не пускать любопытствующих на борт значило проявить какую-то болезненную настороженность, демонстрировать страх перед канадским общественным мнением, подтверждать правильность мнения о закрытости нашего общества.
Капитан категорически запретил штурманам допускать людей к себе без серьезного повода, но разрешал водить по судну хоть демонстрации. Всем помощникам эта новая обязанность уже давно обрыдла, но третий оказался прирожденным гидом. Вероятно, ему еще льстила принадлежность к значительному событию. Это было первое значительное событие в его жизни.
Третий увел полицейских и сразу вернулся.
Капитан успел снять форменную тужурку и подумывал о бутылке холодного пива, когда третий вернулся.
— К вам женщина, — доложил он. — По очень серьезному делу. Она стоит у трапа уже полчаса.
— По какому делу?
— Она может сказать только вам. Она русская. Очень взволнована. Говорит, что не уйдет, пока вам не доложат.
— Молодая, старая?
— Средних лет.
— Проведите, — сказал капитан и стал надевать тужурку.
Женщине было лет сорок, хороший брючный костюм, лицо бледное, глаза воспаленные. Он пригласил ее сесть.
— Капитан Николай! — прошептала женщина, молитвенно прижимая руки к груди. — Молитесь Богу!
— Я вас слушаю, — сказал капитан. — У вас дело?
— Как русская русскому говорю вам и заклинаю: молитесь Богу, капитан Николай! Вы убили трех человек! На вас кровь ребенка!
Женщина попыталась упасть на колени, но капитан успел не допустить ее до пола.
— Успокойтесь, — сказал он. — Я благодарен за вашу заботу. Хотите воды?
Женщина зарыдала, закрыв лицо длинными волосами.
— Я приехала к вам из Виннипега от русских баптистов, мы молимся за вас, капитан Николай! Подумайте о своей душе!
Она истинно страдала, но нотки угрозы тоже звучали в ее голосе.
Исступление глубоко религиозной женщины перед убийцей ребенка.
— Успокойтесь! — повторил капитан. Она села на край дивана и рыдала уже в полный голос. Капитан вызвал врача, приказал увести женщину и успокоить ее.
У дверей она обернулась и прошептала:
— Мы будем молить Бога простить вас, но молитесь и вы, капитан Николай! На вас кровь двух женщин и ребенка!
Больше он ее не видел. И эта встреча не оставила в нем особых эмоций. Он не верил в Бога и не верил в верующих людей.
Капитан развернул газету «Колумбия», которую ему передал старпом со словами: «О нас уже пишут».

Я УСЛЫШАЛ УЖАСНЫЙ ТРЕСК
(Горожанин снял фильм, показывающий столкновение)

Житель Нью-Вестминстера снял кинофильм, который является важнейшим свидетельским показанием по столкновению советского сухогруза с канадским паромом «Королева Виктории».
Эд Джонсон, проживающий по ул. Дублин, 816, рассказал, что он после обеда, объединившись с некоторыми фотолюбителями, выехал на рыбную ловлю и, когда появился русский теплоход «Сергей Есенин», начал снимать его на пленку.
Он рассказал, что его брат, стоявший за ним, закричал: «Они идут к столкновению!.. Они идут к столкновению!» И он моментально начал снимать и снимал до тех пор, пока не услыхал ужасного треска.
Он добавил, что, когда смотрел в видоискатель кинокамеры, ничто не указывало на то, что суда идут к столкновению.
После столкновения Джонсон бросил камеру и направил свою лодку к месту столкновения, чтобы посмотреть, не упал ли кто из пассажиров за борт. Вместе с ним поехали его жена Ширли и маленькая дочь. «Мы никого не увидели на воде, хотя наблюдали очень тщательно и находились в 15 футах от места происшествия», — рассказал он.
Джонсон передал полицейскому офицеру с патрульного полицейского катера, что он снял фильм, показывающий столкновение, и тот разрешил им приблизиться к месту столкновения и продолжать снимать дальше. Он описал свой фильм как фильм, показывающий весь процесс столкновения, без всяких отклонений. Джонсон ожидал, что транспортный отдел попросит предоставить копию фильма для расследования. 8-милли метровый фильм был показан по телевидению в понедельник вечером.
Джонсон также заявил, что полиция, адвокаты, представляющие русское судно, и Управление паромов также хотят получить копии фильма.

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ПРОКУРОР ПЕТЕРСОН ОБВИНЯЕТ РУССКИХ В НЕПРАВИЛЬНОМ ПОВОРОТЕ

Предварительные доклады показывают, что причиной столкновения с паромом является медленный поворот советского сухогруза «Сергей Есенин», заявил в понедельник генеральный прокурор Лесли Петерсон.
Петерсон сделал заявление при расследовании происшествия, во время которого не менее трех человек погибли и восемь было ранено.
Полиция заявила, что, возможно, некоторые были выброшены за борт в момент, когда 14 700-тонный сухогруз глубоко врезался в борт парома, на котором находилось 626 пассажиров и 50 человек экипажа.
Генеральный прокурор сказал, что в соответствии с докладами, которые он получил, русское судно, направлявшееся в Ванкувер, без необходимости делало медленный широкий разворот, заходя в пролив Актив-Пасс между островами Галф. «Определенно, по докладам, которые я имею, паром не виноват», — заявил Петерсон. Он сказал, что сухогруз начал делать поворот дальше, чем обычно при входе в пролив, придя, таким образом, на путь парома, которому оставалось 20 минут, чтобы достичь своего места назначения в бухте Шварцбей на острове Ванкувер. «Не выявлено, мешали или нет плаванию лодки с отдыхающими в том месте, где сухогруз следовал», — заявил Петерсон. Он также добавил, что старший следователь Б. К. Глен-Макдональд будет вести «быстрое и полное расследование столкновения».
Два других расследования — первое, руководимое Федеральным отделом транспорта, и второе, руководимое Управлением паромов, — начали работу в понедельник.

В первые дни после прихода в Ванкувер в газетах и на телевидении снимки столкновения показывались крупным планом, было написано много статей, обвиняющих командование т/х «Сергей Есенин» в небрежном судовождении. С обвинительными заявлениями выступили такие ответственные лица, как генеральный прокурор Британской Колумбии, министр шоссейных дорог Канады и заместитель генерального прокурора Британской Колумбии.
4 и 5 августа министерством транспорта Канады было проведено предварительное расследование, на котором свидетели — капитан, старший и второй помощники, старший механик, рулевой, впередсмотрящий матрос и боцман дали четкие и ясные показания по обстоятельствам аварии.
Цель расследования — определение причин столкновения и мер, предпринятых экипажем для обеспечения безопасности пассажиров парома.
6 августа по требованию владельцев парома для обеспечения их требований к Дальневосточному пароходству на судно был наложен арест. Стоимость повреждений, определяемая владельцами парома, выражалась в сумме 750 тысяч — 1 миллион канадских долларов.
Во избежание простоя судна груз, предназначавшийся для выгрузки в порту Нью-Вестминстер, решили выгрузить в Ванкувере и по возможности начать здесь погрузку.

3

Аварийный инспектор капитан Бурилл, которому было поручено опросить моряков «Есенина» в ходе предварительного расследования, оказался человеком знающим и старательно-объективным.
Чтобы дать возможность морякам акклиматизироваться, инспектор провел их по помещениям аварийной инспекции, пока зал тренажеры в радиолокационных классах, сказал, что сам сидел в прошлом на мели и потому понимает состояние капитана.
Адвокат Стивс еще раз повторил свое: «Отвечайте коротко, очень коротко, самое лучшее “да” или “нет”. Только то слово никак нельзя повернуть против вас, которое вы не произнесли вовсе».
В кабинете Бурилла обстановка была следующая. Он сам, адвокат Стивс, женщина-стенограф с наушниками на голове и магнитофоном под руками, кофе, карты и один допрашиваемый.
Начали с Хаустова. Разговор продолжался полтора часа без перерыва. Капитан Бурилл выяснял организацию службы на судне, квалификацию командного и рядового состава, состояние навигационных приборов и проверял все (!) прокладки курсов «Сергея Есенина» на ста пятидесяти (!) картах — от Владивостока до Японии и от Японии до Хуан-де-Фука. Просматривались комплект судовых журналов и копии всех радиограмм, имевших отношение к аварии. Карты, журналы, копии РДО были представлены ранее капитану порта Ванкувер. Причем РДО представлялись по списку, существующему в журнале радиосвязи, копии снимались фотоспособом.
Количество и качество навигационных определений и состояние прошлой документации у всех канадских моряков вызвало открытое восхищение даже с оттенком профессиональной зависти.
Инспектор капитан Бурилл фактически предвосхитил буквально все вопросы, которые потом всплывали на суде, но сделал это в сжатой, без всякой воды, форме.
Переводчиком был Владимир Плешаков. Адвокат Стивс три-четыре вопроса инспектора отвел, заявив против них протест.
После капитана были допрошены: бывший вахтенный второй помощник Бурнос (около 40 минут), старший помощник, старший механик, второй механик, третий помощник, рулевой матрос, боцман, впередсмотрящий матрос — на каждого по 10—15 минут.
Все время допроса подчиненных капитан находился в изоляции от них в соседнем помещении.
Капитана ждала радиограмма от заместителя начальника пароходства. Капитану предлагалось в связи с аварией немедленно проверить состояние магнитных компасов. Смысл этой радиограммы остался тайной для всех, кроме ее автора.

4

Ночью ему приснился дурной, что не удивительно, сон.
Он на палубе подходящего на приличном ходу к причалу судна. Он капитан этого судна, но почему-то швартует его с палубы. Уже пора давать «стоп» и реверс. Он идет к надстройке, чтобы быстро подняться на мостик к телеграфу, но не может найти трапа. В надстройке нет дверей, нет входа — сплошная стена. Он мечется подле этой стены и кричит. Причал надвигается все ближе. Наконец наверху показывается какое-то человеческое рыло. Он кричит: «Полный назад!» Рыло смеется. И судно с грохотом ударяется в причал и обрушивает его на себя.
Проснувшись, он встал с тяжелой головой, но сразу, в трусах и майке, занялся спортивной ходьбой по каюте, потом позанимался с гантелями, тщательно побрился и принял душ.
Свежая рубашка из мягкой льняной ткани и хороший галстук окончательно отделили его от неприятного сна. Он был уверен, что никакая самая дорогая нейлоновая рубашка никогда не сможет так помочь в тягостные моменты жизни, как способна это сделать натуральная ткань. Вероятно, это сохранялось в нем деревенское, донское детство.
За завтраком он не разрешил себе кофе, считая кофе вечерним напитком.
Позвонила Анна Ивановна Щетинина. Она пришла в Ванкувер на «Антоне Чехове» из США и, узнав о несчастье коллеги, решила его подбодрить. Анна Ивановна знала на собственной шкуре, какое состояние духа бывает у капитана после аварии, — в свое время она сидела на камнях на теплоходе «Менделеев» на Балтике.
— Старик Державин вас заметил и, в гроб сходя, собирается благословить, — сказала Анна Ивановна. — И вы еще молоды, и ваш Есенин был молод.
— Какой же я молодой? — спросил капитан, радуясь энергичному, уверенному и твердому голосу самой первой женщины-капитана в мире.
— В сорок лет-то? Конечно, молодой. Приду к вам обедать.
Он приказал накрыть обед в своей каюте, приготовил хороший коньяк и, выгладив брюки, встретил Анну Ивановну у трапа.
«Интересно, помнит она, как я сдавал ей гидрометеорологию?» — думал капитан, когда первая в мире женщина-капитан поднималась по трапу. В шестьдесят пятом году он заочно оканчивал Высшее мореходное училище и получил у Щетининой всего лишь четверку. Она спросила его о новой аппаратуре для приема факсимильного изображения синоптических карт по радио, а он, хотя и плавал уже двадцать лет, с такой новинкой на судах не встречался и начал плавать на твердом полу у стола экзаменатора.
— Если бы вы были курсантом у меня на курсе, — сказала Анна Ивановна тогда, — я поставила бы вам за основной ответ пять. Но вы капитан, и должны знать все новое, что приходит на флот, раньше всех.
И влепила четверку. Это было неприятно, но правильно.
— Так, брюки глажены, и складкой можно точить карандаши, — с удовлетворением сказала Щетинина, поздоровавшись. — Жена на весь рейс наглаживает или буфетчицу эксплуатируете?
— Жена гладила, и с удовольствием, но только в период самой отчаянной любви. Теперь уже не гладит. Буфетчице свои брюки доверить не могу, когда в них надо перед иностранцами разгуливать.
— Сам, значит?
— Конечно.
— Любите такое занятие?
— Нет. Но я магнитофон включаю во время процесса.
— Бетховена или Глюка?
— Нет. Английские записи.
— Рационалист современного образца! — сказала Анна Ивановна, и не понять было — одобряет она рационалистов сегодняшнего образца или порицает.
Они выпили по рюмке коньяка и заговорили о деле. Его интересовало, достаточна ли точность расчета пути на циркуляции по формулам из «Капитанского справочника», или можно достать какой-нибудь учебник по навигации для военных учебных заведений.
Анна Ивановна сказала, что никаких особых формул не надо и точность достаточна. Она просмотрела его расчеты, график и таблицу скоростей нарастающего в проливе Актив-Пасс приливного течения.
— У вас, Николай Гаврилович, видна хватка тщательного расчетчика-математика. Видно, что вы верите в результат своих математических операций и тогда, когда они относительно сложны. Обычно судоводители бегут уже от квадратного корня. И, даже произведя расчеты правильно, внутренне не доверяют им. Судя по вашей уверенной манере, вам не приходилось такими делами заниматься. Вы попадали в аварии?
— Знаете, вы, вероятно, уже восьмой человек, который интересуется моим аварийным прошлым.
— Лично я даю за одного битого трех небитых, — сказала Анна Ивановна.
— В министерстве, кажется, придерживаются другой точки зрения, — сказал капитан.
— Потому я и не в министерстве, — сказала Щетинина. — Потому я здесь с вами коньяк пью, но… но все это в последний раз.
— Как понять?
Старая женщина-капитан на миг потускнела. Она никогда не закрашивала седину. Она не собиралась и ничего скрывать из своих тягот или неудач.
— Знаете, Николай Гаврилович, я на Сиэтл из Японии шла, выбираемся из Внутреннего Японского, в тумане, конечно, и чуть было не столкнулись с англичанином. Разошлись метрах в трех — их полубак мимо моего крыла мостика продефилировал, как говорят, в совершенно непосредственной близости. И вот пришли в США, там к моему приходу встречу подготовили, откопали газеты старые — еще о первом моем туда приходе, фотографии, теплые слова, то да се, а в душе у меня липкий страх! В трех метрах разошлись! Снится, конечно, это безобразие. Все. Все, Николай Гаврилович, это мое последнее плавание. Стара стала — просто боюсь. Боюсь. Никогда не боялась так жутко, так неприятно. И страх и опасения всегда были, конечно, без них только дураки плавают, но теперь что-то другое…
Или она говорила все эточтобы утешить аварийного капитана, показать ему, что и боги судовождения в нынешних условиях способны допустить сближение с другим судном на дистанции в три метра и чудом избежать катастрофы, или все это говорилось без всякой специальной цели — делилась Анна Ивановна с коллегой своим закатом. Она вспомнила, конечно, и своего «Менделеева», и как его посадил ее старший помощник, когда она на минуту спустилась к себе в каюту, а для женщины зайти на минуту в каюту все-таки требует немного больше времени, нежели для мужчины, и вот результат. Она прямо сказала, что всегда находятся на свете люди, которые радуются чужой беде, и что капитан «Есенина» должен быть готов к встрече с такими; что в самый тяжкий момент после аварии ее, Щетинину, подло обманули товарищи с дока, чтобы нагнать сумму аварийного ремонта, куда поставили «Менделеева», и что и до сей поры есть у нее такие знакомые, которые попрекают прошлым несчастьем, и таких долгопомнителей тем больше, чем выше они сидят.
Он обещал принять ее слова к сведению, но внутренне совсем почему-то не опасался таких последствий — уверен был в своей полной и абсолютной по всем статьям правоте.
Они выпили кофе, и Анна Ивановна сказала, что отдаст на «Есенина» своего старшего помощника, залог наши внесут быстро, арест будет снят и кому-то надо вести судно домой. Ее старпом уже дозревает до капитанских нашивок — пускай принимает судно, а она как-нибудь доберется домой и с тремя штурманами. Это на тот случай, если Хаустову придется задержаться в Канаде на суд. Очевидно, такой вариант уже был решен в пароходстве. Анна Ивановна только попросила капитана ввести старпома в должность на переходе «Есенина» из Ванкувера до Таксиса, поучить немного в этом коротком рейсе. Хаустов, конечно, согласился.
На прощание старая женщина-капитан одобрила линию поведения коллеги на предварительном расследовании.
— Держитесь сами и поддерживайте экипаж своей твердостью душевной, голубчик, — сказала Анна Ивановна и никаких больше громких слов не добавила, только потрепала по плечу.
Здесь он вспомнил, что попадал все-таки в аварийную ситуацию. В начале пятидесятых годов, когда был третьим помощником, при швартовке во Владивостоке к причалу Угольной базы на п/х «Каширстрой». Он по расписанию швартовался на баке и докладывал дистанцию на мостик. Причал и краны на нем приближались в тот раз слишком стремительно. Он доложил: «Судно быстро идет к причалу!» Мостик не ответил. Он доложил, стараясь говорить размеренным, будничным голосом: «Судно еще быстрее идет к причалу!» Мостик опять не ответил. Он заорал: «Боцман, отдавай правый якорь! Всем бежать с бака!» И тут они с полного хода врезали в причал Угольной базы и в основание одного из кранов. Огромная стрела крана рухнула в воду рядом с судном…
— А вы-то успели с бака удрать? — спросила Анна Ивановна.
— Мы с боцманом за брашпилем присели, — сказал он.
— Машины не отработали или телеграф неисправен?
— Кажется, что-то с машинами было.
— Ну и о чем вы, сидя за брашпилем, тогда думали? Что ощущали?
— Честно?
— Да.
— «Диплом накрылся!» — вот о чем думал. Я только-только диплом штурмана малого плавания на штурмана дальнего сменял. И почему-то казалось, что его теперь у меня назад отберут.
— Эгоист вы, однако! На кране, небось, крановщик чуть не поседел, а вы за диплом переживали.
— Чем я ему помочь мог? — немного растерялся он. — И потом, вы же…
— Шучу я, — сказала Анна Ивановна. — Мне как раз и нравится, что вы честно говорите, честно вспоминаете. А в столкновениях приходилось бывать?
— Нет. Это первое.
— Ну, а можете вспомнить случай, когда авария не произошла, но ошибка была?
— Сколько угодно. Даже вспоминать страшно. Был в молодости удачлив, но ужасно самонадеян. Это только теперь понимаю. Осторожным всегда старался быть, но проникал в глубину профессии медленно.
— А теперь проникли?
— Нет, этот процесс продолжается.
— Слава богу! Капитаны-наставники иногда начинают ощущать свое прошлое совсем уж безошибочным.
Он рассказал ей про случай в бухте Владимира. Заходил в бухту на «Серпухове», ночью, в тумане, по радару. Это был период раннего и молодого капитанства. На мостике был старпом — намного старше человек, с которым отношения складывались неважно. Ширина входа там двести метров. Когда пришли на поворотные створы, он скомандовал рулевому курс, сильно отличавшийся от правильного. И рулевой начал крутить пароход на этот курс, положив руль на борт…

Встреча с Анной Ивановной немного уравновесила душевное состояние капитана. И он смог совершенно спокойно просмотреть свежие газеты. Первой была «Сан-Франсиско хроникл».

Я ВИДЕЛ СМЕРТЬ НА ПАРОМЕ, И ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО В ТАКИЕ УЖАСНЫЕ МГНОВЕНИЯ ВСЁ ПРОИСХОДИТ ДОВОЛЬНО-ТАКИ НЕЛЕПО…

Говорят, что, когда человек подвергается смертельной опасности, вся жизнь прокручивается перед глазами за несколько последних мгновений. Особенно ярко вспоминаются неоплаченные счета и безответная любовь. Это замечательные воспоминания. Они, вне зависимости от взглядов каждого, стимулируют ужас перед неизбежным и подхлестывают желание улизнуть от смерти, когда она уже рядом.
Несколько недель назад мне невольно пришлось проверить правильность этой теории, когда я находился на борту парома «Королева Виктории», который был разрезан, как консервная банка от сардин, идиотом у штурвала русского судна.
Смерть глядела мне в лицо, раздался оглушающий скрежет металла, звон разбитого стекла, затем странная тишина, которая вскоре была нарушена плачем детей и криками раненых.
Все эти мгновения я ждал появления перед глазами своих неоплаченных счетов, то есть кадров из плохих телефильмов, сделанных в свое время мною. Должны были мелькнуть и романтические воспоминания об одной ночи на берегу Панамского канала в 1939 году. Когда ничего подобного не вспомнилось, я понял, что, очевидно, еще не умираю.
Однако смерть была близко. И была она в обличии толстошеего татарина, вместо ангела с белыми крыльями, какой рисует смерть Густав Доре.
А то, что последовало далее, не имеет ничего общего с теми драмами кораблекрушений, какие я видал на киноэкранах телевизоров.
В течение долгих часов, когда мы дрейфовали, описывая круги, причем острый нос русского судна оставался в корпусе парома, как кинжал, абсолютно ни одного слова не было произнесено ни капитаном, ни его помощниками.
Никто не отдал команды: «Женщины и дети — первыми в шлюпки!» или «Не покидать судна!»
Словом, ни один голливудский сценарист не смог бы описать эту картину ярче, нежели она была в действительности. Одно было ясно — русские были достойны порицания с самого начала и до конца.
Ни разу в течение всего происшествия ни один паршивый советский моряк или пассажир не вышел на палубу и не предложил помощь или хотя бы высказал сожаление или сочувствие сотням людей, толпящимся на борту канадского парома.
Конечно, в это время все члены экипажа собирали свои вещи и готовились к ссылке в Сибирь.
Я не видел героев и среди канадской команды также. От них также не было никакой помощи, и они относились к пассажирам так, как относится к автомобилям распорядитель стоянки.
Они сделали, правда, попытку оказать помощь пассажирам — грустная комедия! — и доставить двух умирающих пассажиров на гребной шлюпке с парома к катеру канадской береговой охраны.
Если вид моряка торгового флота, гребущего на шлюпке не тем концом весла, не прикончил раненых, то все остальное они переживут.
Достаточно было взглянуть на мускулы мужчин-пассажиров, чтобы понять, что и они также не способны грести. Поэтому, невзирая на то, что я выглядел очень глупо в спасательном жилете, я решил лучше оставаться в нем, чем утонуть.
Итак, я стоял у релингов с другими пассажирами, как гавайский турист в оранжевом жилете, и думал о том, что единственное, чего не хватает для полной картины кораблекрушения, это шторма, который завывал бы, как веселая полоумная певичка в телевизионном сериале «О, Сюзанна», и не хватает также настоящего морского волка, зубастого и хриплого, как капитан в пьесе «Королева и я».
И почему жизнь так не похожа на телевизионное представление?
Два судна столкнулись в узком проливе между островами, как могут столкнуться два человека на крутом повороте коридора. Канадский паром по-джентльменски замедлил ход и отвернул вправо, но русское судно продолжало идти, как пьяный слепой.
К тому времени, когда русские начали отворачиваться, было уже поздно. Ничего не оставалось делать, только схватиться за что-нибудь и наблюдать, как они врезаются в наш борт, разбрасывая тела по сторонам, как спички.
Я подумал, как все-таки нереально рисуют смерть в телеспектаклях. В этих спектаклях подаются бескровные трупы и санитарное убийство. Если бы при этом брызгала кровь, смерть выглядела бы более правдоподобной.
Поскольку я связан по работе с телевидением и просматривать телепередачи — это моя обязанность, я был довольно-таки практичным во время происшествия и вспомнил сериал, посвященный несчастным случаям; там один голливудский моряк восклицает: «На море легче сгореть, чем утонуть!»
Однако эта серия еще не дошла до Канады. А если и дошла, офицеры «Королевы Виктории» не видели ее, потому что, хотя потоки бензина лились по палубе из разбитых автомашин, они отказались предупреждать пассажиров о том, чтобы те не курили, опасаясь, что подобное объявление вызовет панику. Одна только мысль о том, что под нами две палубы с разбитыми машинами, которые могут взорваться в любую секунду, превратила меня в убежденного противника курения. Однако курильщики — бестолковый народ, я убедился в этом. Упрашивать их не курить было так же бесполезно, как упрашивать монаха не читать молитв.
Почти сразу после столкновения произошла удивительная вещь. Небольшие суда начали появляться одно за другим — моторные яхты, парусные лодки, рыболовные суда и даже гребные шлюпки — по крайней мере, штук семьдесят. В течение двух часов, когда сцепившиеся паром и русское судно дрейфовали по течению, эти небольшие суда оставались поблизости, готовые в любую минуту оказать нам помощь.
Я могу простить капитану парома многие его действия, но я никогда не прощу ему того, что он не поблагодарил этих дружески настроенных людей. Вместо благодарности их даже обругали через мегафон, когда одна из лодок недостаточно быстро ушла с пути столкновения судов.
В следующие дни комедия ошибок продолжалась. Канадские официальные лица раскрыли пасти даже шире, чем их коллеги южнее границы. Первым мы услышали высказывание министра путей сообщения Весли Блэка. Если кому-либо из писателей придет в голову описать помпадура, я знаю, кого я посоветую ему взять в качестве прототипа.
Блэк начал обвинять пассажиров в панических настроениях. Спасение пассажира — это дело самого пассажира — такой вывод можно сделать из заявления Блэка. «Они (пассажиры) не выполнили своих обязанностей», — сказал он и затем принялся объяснять, почему команда парома так плохо руководила пассажирами во время аварии.
Даже после того, как рассеется политический туман вокруг данного происшествия, потребуется некоторое время, чтобы установить виновного.
Канадский лоцман был на мостике русского судна во время столкновения, чтобы давать советы капитану, но ответственность полностью лежит на советском капитане. У одного из них явно были мозги не на месте.
Теренс О’Флаэрти, американский журналист   
    
5

Капитан Хаустов редко видел сны. И в этот раз сновидения не было. Только вдруг услышал или вспомнил издевательский голос: «Капитан, вы мыслите точками, а штурман должен мыслить площадями!»
Он проснулся и сразу вспомнил и этот голос, и неприятный случай, с ним связанный.
Он командовал теплоходом «Русь». Ранним утром второго января они подошли к Авачинской бухте в девяти-десятибалльный норд-вест. Буксиры не смогли выйти из Петропавловска, чтобы завести «Русь» к причалу. На борту находилось 850 пассажиров. Зная, что швартовка не предвидится, пассажиров не будили.
Диспетчер предложил стать на якорь.
Он вывел судно на якорное место и отдал правый якорь — семь-восемь смычек. Якорь забрал, и он спустился вниз, оставив, конечно, машины в готовности — ветер был зверский, камчатский, со снегом и морозом. Он не успел снять пальто, как позвонил вахтенный второй помощник: «Нас дрейфует!» Он бегом поднялся обратно в рубку, дал ход и приказал выбирать якорь. И сам определял места судна по радиолокационным дистанциям. Он отлично знал Авачинскую бухту и ни капли не волновался. Девять-десять баллов для дальневосточного моряка — довольно обычная вещь в разгар зимы. Третий помощник доложил с бака: «Якорь нечист! Подняли какой-то кабель!» Это было уже хуже — удерживаться на месте в такой ветер на здоровенном пассажирском теплоходе довольно сложно. Он сразу доложил порту свои координаты и сообщил, что поднял якорем какой-то кабель. Порт ответил, что это не может быть кабелем, это обрывок кабеля или еще какая-нибудь ерунда. Он успокоился, отошел вместе с этой ерундой на якоре мили две на ветер, положил оба якоря, как следует потравил цепи.
Судно рыскало, отворачиваясь от линии ветра на 40—50 градусов, но на месте стояло прочно.
Встретили задним числом и часом Новый год; утром следующего дня ветер притих, подошли буксиры. Он выбрал якоря. Правый сохранил обрывок кабеля. Кабель скинули без больших хлопот и ошвартовались к причалу. Вскоре пришли два чудака, спросили о кабеле, он показал им карту, они сняли кальку. Здесь он свалял дурака — никакой карты этим чудакам без капитана порта показывать не следовало. Вечером его вызвали к капитану порта. Там лежала бумажка, где сообщалось, что теплоход «Русь» стал на якорь в запрещенном для якорной стоянки месте, порвал стратегически важный кабель, оставил без связи военную базу, убытки в размере около двухсот пятидесяти тысяч рублей. К бумажке была приложена калька с графической схемкой якорной стоянки и точкой, в которой он первый раз ставил «Русь» на якорь. Только вокруг точки уже была нарисована и заштрихована окружность — площадь вероятного местонахождения судна с учетом квадратичных ошибок в определении по пеленгу и радиолокационной дистанции. Край окружности выходил за предел разрешенного для якорной стоянки района. Вот тогда он услышал издевательскую и насмешливую фразу военного штурмана: «Капитан, вы мыслите точками, а штурман должен мыслить площадями!» По существу вопроса военный был прав. И он ничего военному не ответил. Капитан порта отдал ему схемку и обосновывающие ее расчеты военных и дал ему время подумать над оправданиями до утра. Вот тогда он первый раз в жизни занялся практическим определением квадратичных ошибок. Правда, он не сомневался в расчетах военного штурмана, потому что знал об их дотошной тщательности, но все-таки начал пересчитывать — что ему еще было делать-то ночью? У него с детства была некоторая склонность к точным наукам, и его не очень пугали квадратные корни, хотя, конечно, все-таки немного пугали. Короче говоря, у военных все оказалось идеально точно, кроме одной запятой. Вероятно, у военного штурмана, который мыслил не точками, а площадями, от радостного предвкушения чужой ошибки немного закружилась голова, и вместо «0,04» оказалось «0,4». Тогда, честно говоря, закружилась от радости голова у него. И утром капитан порта открыл совещание с военными представителями фразой: «Ну, вот, товарищи, капитан теплохода “Русь”, как вы ему и советовали, сегодня ночью помыслил площадями и…» И он оказался чист как стеклышко. И теперь, услышав в канадской ночи сквозь тяжелый сон угрюмо-насмешливый голос: «Капитан, вы мыслите точками, а штурман должен мыслить площадями!» — он встал и решил взяться за математику — авось она чем и здесь ему поможет.
Всю ночь он промучился с расчетом письменного счисления пути своего судна от траверза Энтерпрайз Рифа до момента и места столкновения. Его не отпускало какое-то сомнение в скорости судна на этом последнем этапе. Скорость получалась больше, нежели она должна была быть. И больше, нежели он утверждал в процессе предварительного расследования. Но он четко помнил, что машина сбавила обороты сразу после дачи среднего хода, потом они должны были потерять в скорости за счет тормозящего действия пера руля при повороте вправо — уклонение от рыбачьих сейнеров, после чересчур близкого прохода возле Энтерпрайз Рифа и на циркуляции — поворот вправо уже в пролив Актив-Пасс. Ему хотелось понять, на какой истинной скорости шло его судно, когда они обнаружили «Королеву Виктории». Ему хотелось четко знать, какую скорость им надо было погасить дачей аварийного заднего хода. Он раз за разом повторял расчет всего последнего отрезка пути, учитывая по формулам расстояния даже самых малых циркуляций.
Формулы он взял в «Справочнике капитана дальнего плавания», но не знал того, есть ли еще другие, более точные формулы. И тут всплыл давешний сон. Их следовало искать у военных! Военные штурмана относятся к прокладке с повышенной точностью. Они учитывают циркуляцию практически при любых условиях плавания. Им надо знать свои координаты не только в целях безопасности мореплавания, но и для специальных целей, связанных с боевой деятельностью. Их дотошность часто вызывает у торговых моряков нечто вроде снисходительной усмешки. Если бы в пролив Актив-Пасс заходил военный корабль, равный по длине и мощности двигателя «Сергею Есенину», на путевой карте его штурмана была бы предварительная прокладка с нанесенными дугами циркуляций для определенной скорости движения и при определенном угле отклонения руля. Военный штурман заранее знал бы не на глаз, и не из опыта, и не по интуиции, как корабль будет вписываться в вираж. Учитывая современные скорости торговых судов и их размеры, при движении в узкостях и при крутых поворотах торговым морякам следует не забывать о циркуляции…
Капитан трижды проверил расчеты. И трижды точка столкновения его судна с паромом оказывалась на берегу острова Мэйн! Так как курсы он снимал с курсограммы и время лежания на каждом курсе он также брал с курсограммы, выходило, что курсограмма врала. Нe брели же они друг другу навстречу по суше!
В середине ночи капитан поднялся в штурманскую рубку за таблицами приливов.
В рубке на его капитанском диване спал пышноусый стражник-канадец явно украинского происхождения, оставленный шерифом для наблюдения за опечатанным штурвалом. Это был пожилой то ли безработный, то ли пенсионер. Старику подфартило — за день сна в рубке «Есенина» он получал и доллары, и бесплатную судовую кормежку. Вот уж кто приветствовал бы даже бессрочный арест советского судна.
Старик проснулся, когда капитан зажег свет в рубке, и на английском спросил сколько времени, но потом поднапрягся и перешел на родную мову:
— Якусь каргу, милий, привезли?
— Чего? — спросил капитан, он не сразу понял, что старик называет груз английским словом «карго», склоняя его по-российски. — Спите, — сказал капитан, когда уразумел вопрос охранника.
— Вам, мастер, пирво дило — нанять хорошего лоера! — сказал старик, закуривая болгаро-советскую сигарету «Опал» — очевидно, выклянчил у матросов. Старикан знал, что любое судебное дело следует начинать с хорошего адвоката.
— Наняли, наняли, — успокоил охранника капитан и вдруг сказал, кивая в окно: — Закрой виндову, а то чилдренята повыскакивают!
Такую отчаянную фразу он слышал в каком-то порту от англизированной хохлушки.
Старик засмеялся.
Капитан нашел таблицы приливов, погасил свет и вышел.
К утру он проложил курсы подхода к Актив-Пассу при той скорости, которая должна была быть согласно теоретическим расчетам и фактически. Результаты заложил в график и свел в таблицу. С полной наглядностью выявилась работа сильного попутного течения. Нарастание течения не было пропорционально времени, оно росло скачком и в момент столкновения достигло четырех узлов.
Значит, лоцман Краббе напутал или наврал со своим «слэком»! Значит, течение прибавляло им скорость от двух до трех узлов; значит, и к нему, капитану, возможна претензия: «Почему вы положились на голословное утверждение лоцмана об отсутствии течения в полдень при смене вод в проливе Актив-Пасс и не приказали штурманам заглянуть в таблицы приливов?» Конечно, такой вопрос чистая демагогия — невозможно рассчитать течения в каждой местной дырке, где это течение зависит от настроения чайки, сидящей на воде. Лоцман на то и лоцман, чтобы знать местные условия плавания. И все равно капитана можно упрекнуть. И его упрекнут, как пить дать упрекнут!
Что же думал Краббе, черт бы его побрал? Ничего Краббе не думал — он просто торопился домой к вкусному воскресному обеду…
Ну хорошо, а если бы ты, капитан, знал о течении? Ты пошел бы в пролив не на среднем, а на малом? Как бы ты пошел, если положить руку на сердце? Ты все равно пошел бы на среднем, иначе при таком сильном попутном течении судно поставило бы на крутом повороте поперек пролива, и форштевень «Есенина» смотрел бы прямо в берег, и им пришлось бы преодолевать пролив бортом вперед. Такое возможно? Нет, потому что они не крабы. Значит, ошибка или ложь Краббе уже не имеет непосредственного отношения к столкновению.

6

Рано утром к нему ворвался морагент. На него было жалко смотреть.
— Послушайте, — сказал агент. — Вокруг «Есенина» шум. Вы, оказывается, подпольно привезли сюда чеха. Канадцы задержали его при попытке перейти нелегальную границу в США. Он утверждает, что попал в Ванкувер на судне капитана Николая Хаустова.
Хаустов потребовал очной ставки.
Они приехали в иммиграционное управление и долго ожидали среди иммигрантов. Запомнилась красивая девушка в красной цыганской юбке до пят. Она очень волновалась, кусала губки и все перебирали свои бумажки. Девушке очень хотелось стать канадской гражданкой.
Капитан не волновался. Он убежден был в том, что ничего лишнего в Канаду не привозил. Происходящее не напоминало и провокации. Просто «Есенин» и его капитан стали при помощи прессы и телевидения слишком знаменитыми здесь. К этой славе кое-кому хотелось примазаться или ее использовать. Когда столкнулись «Андреа Дориа» и «Стокгольм», один чудак-метеоролог дал интервью сразу для доброго десятка американских газет. Он сообщил, что в момент столкновения на Солнце как раз наблюдалась группа пятен. Он даже указал их диаметры — около ста пятидесяти километров. Эти пятна, по его ученому мнению, отклоняли в сторону радиолокационные импульсы на экранах радаров «Андреа Дориа» и «Стокгольма». Это была заведомая чепуха, но чудак попал в газеты.
«Чех» оказался человеком лет тридцати пяти. Его привезли полицейские. Встреча состоялась в закутке-офисе, где стенки не доходили до потолка. Иммиграционные чиновники в черной форме с блестящими пуговицами вели протокол. «Чех» прилично говорил по-русски. Он был сед и пышноволос, но лицо испитое и усталое, лицо бродяги и неудачника. Он утверждал, что по национальности чех, жил в СССР, закончил одиннадцать классов и институт, после которого стал «электриком». Он утверждал, что подсел на «Есенина» вскоре после выхода судна из Владивостока. Судно приостановило движение и приняло его с китайской джонки. Его сразу провели в машинное отделение и спрятали в машинных кладовых по правому борту. Там он и ехал. Мотористы дали ему штаны, рубашку и пятьдесят долларов.
Здесь капитан улыбнулся. Моряки «Есенина» оказывались богатыми ребятами. На весь экипаж было получено перед первым японским портом около ста долларов.
— Кто этот человек? — спросили у «чеха».
И он четко ответил:
— Капитан советского судна «Сергей Есенин» Николай Хаустов.
Нахальства ему было не занимать.
— Видели вы на дверях машинных кладовых по правому борту аншлаг: «Перед входом — проветрить!» — спросил капитан.
— Не помню, — сказал «чех». — Я немного волновался, а когда волнуешься — тебе не до плакатов.
— В тех помещениях, где ехал этот господин, на «Есенине» расположены рефрижераторные моторы. Там сдохнешь даже в противогазе, — сказал капитан.
«Чех» стал клясться и ругаться по-английски.
Официальный переводчик — украинец-шипшандлер — стал орать на «чеха». Полицейские и иммиграционные чиновники хохотали. «Чех», оказывается, крыл окружающих на отличном канадском блатном жаргоне. Оставалось удивляться тому, как быстро он овладел им — шел двадцатый день после столкновения «Есенина» с «Королевой Виктории».
Перед капитаном извинились. Про «чеха» он сразу забыл. Его вообще редко интересовали и волновали чужие судьбы.

7

8 августа в Ванкувер прилетел на международную авиационную выставку посол СССР в Канаде Мирошниченко. Выставка открылась в пригороде Ванкувера. Посетить ее послу следовало в обязательном порядке, но главное, что его здесь интересовало, была история «Есенина» и «Виктории».
Капитан и Свешников явились к послу в фешенебельный отель «Ванкувер». Хаустов первый раз встречался с таким высокопоставленным представителем своего государства. Посол держался совсем просто. Обведя рукой стены гостиничного номера, он улыбнулся и сказал:
— Вот что, ребятки, разговаривать здесь с вами я не буду, сейчас нет времени. Приеду сегодня вечером в двадцать часов на ваш пароход. Посмотрю на поэта-безобразника. Надо же: и после смерти бедокурит!
По пути на судно капитан спросил у представителя торгпредства, можно ли приготовить ужин и можно ли подавать к ужину спиртное. Он опасался, что такие приготовления могут чем-либо рассердить посла.
— Конечно, готовь. Он русский человек, и очень хорошо знает и понимает души людей, — немного подумав, сказал Гена Свешников и облизнулся.
Посол приехал не в двадцать, а в двадцать один час.
Ужин перестоял, старпом и повар издергались.
Капитан встретил посла рапортом с рукой под козырек. Он доложил, что теплоход «Сергей Есенин» находится в порту Ванкувер под арестом. Судно разгружается. Повреждения, нанесенные столкновением, в значительной степени уже исправлены силами экипажа, экипаж здоров и готов к выполнению любых заданий.
В конце рапорта посол по-стариковски крякнул, облегченно вздохнул и проследовал в капитанскую каюту.
Хотя капитан отлично понимал, что положение его хуже губернаторского и хуже оно, нежели уже есть, быть не может, но все-таки некоторое время чувствовал себя скованно. Эта скованность проявляла себя официальностью словаря.
— Двадцать третьего июля сего года теплоход «Сергей Есенин», одиннадцать тысяч четыреста одна брутт-регистровая тонна, имея на борту три тысячи семьсот пятьдесят тонн груза стального проката и автомашин, снялся из порта Иокогама, Япония, на канадские порты Ванкувер и Нью-Вестминстер, — сказал капитан. — Судно находилось в хорошем техническом состоянии…
— Давайте, Николай Гаврилович, прямо со столкновения, — попросил посол. — А еще лучше — после столкновения.
— После столкновения были предприняты все меры безопасности по спасению своего судна и парома, а также пассажиров парома: аварийная партия собралась у места повреждения и была в готовности бороться с пожаром, затоплением водой, а также подготовила все средства для пересадки пассажиров парома на наше судно. Капитану парома были предложены все виды помощи, в том числе и медицинская. С приходом в Ванкувер для охраны интересов судовладельца и грузоотправителя был заявлен морской протест, нанят адвокат, обратились в торгпредство с просьбой оказать содействие в квалифицированной юридической помощи…
— Так, так, — с непонятной интонацией сказал посол.
Гена Свешников начал делать капитану какие-то знаки, но тот остановиться при всем желании почему-то не мог.
— Уже в первые часы после столкновения в газетах и по телевидению здесь начали демонстрировать снимки, — продолжал капитан. — Их давали крупным планом. Было написано много статей, обвиняющих командование «Сергея Есенина» в небрежном судовождении. С обвинительными заявлениями выступили такие ответственные лица, как генеральный прокурор Британской Колумбии, министр шоссейных дорог Британской Колумбии, а заместитель генерального прокурора Британской Колумбии будет даже свидетелем обвинения против командования теплохода «Сергей Есенин»…
— …В этой обстановке с экипажем проводилась большая работа, — продолжил капитана посол, — по предотвращению различного рода провокаций, возможностей неправильных и ненужных репортажей, разъяснению обстоятельств столкновения и линий на охрану интересов Советского Союза, так?
— Так, — сказал капитан.
— Вы мне одно скажите, — сказал посол и посмотрел в глаза капитану. — Я ведь в морских делах не специалист. Вы мне скажите, на сколько процентов вы чувствуете себя виновным в случившемся?
— Не мне об этом судить, — сказал капитан твердо.
— А все-таки?
— Ни на один процент, — сказал капитан.
— Хорошо. Хотя, как говорится, и на солнце пятна… Запомните главное: дело не имеет и не должно иметь никакого политического подтекста. Дело коммерческое. Дело в убытках, в долларах. Вот на доллары все и переведите. И счастливо вам чисто выпутаться.
Тут появился адвокат Стивс. Он быстро вошел в каюту капитана и, поздоровавшись, сказал:
— Я думаю, всем вашим, то есть нашим, свидетелям будет полезно посмотреть то, как столкновение выглядит со стороны. Некий Джонсон ловил рыбу в Актив-Пасс и снимал, как говорит, фильм о красивом русском судне. Он утверждает, что понял, что суда должны столкнуться. Его пленки демонстрировались по телевидению уже пять или шесть раз. Их суют в каждые «Последние известия». Я заказал просмотровый зал на девятнадцать часов.
Поехали все, кто был в числе подписантов под морским протестом.
Главная часть телецентра Ванкувера под землей. Наверху только низкое длинное здание. Эскалатор, длинные коридоры, вечерняя пустынность, маленький просмотровый зал, стена в звуконепроницаемых панелях, напоминающих упаковочные прокладки для яиц. И во весь широкий экран несущийся, как эсминец, «Сергей Есенин». Навстречу «Есенину» милой свечкой, как бы ощупью, бредет «Королева Виктории». И бесстрастный голос диктора за кадром: тогда-то там-то произошло столкновение того-то и того-то, погибли трое, причина — навигационные упущения русских навигаторов. Весь фильм — около одной минуты.
Капитан попросил повторить ленту. Смит сказал, что он заказал четыре повтора.
В глубокой тишине посмотрели.
Было странно видеть со стороны событие, в котором сами участвовали. Извечное и единственное развлечение моряков — кино, любое, пусть самое дурацкое, в шторм, хоть вверх ногами, даешь кино!.. И вот сами на миг стали участниками. И хоть на очень общем плане, но можно найти и самого себя. И даже киноэффекты есть: весь фильм прокручивался с ускоренной частотой, а так как в начале фильма около 40 секунд было снято плавание только одного «Сергея Есенина», паром и «Есенин» попали вместе в объектив киноаппарата только последние 7—10 секунд, после чего шли кадры столкновения и дрейфа сцепившихся судов. У зрителя складывалось впечатление только от одного судна — т/х «Сергей Есенин». При этом создавалось впечатление, что это судно идет с очень большой скоростью.
Общественное мнение. Его можно отражать. Им можно манипулировать. Его можно создавать. Средства массовой информации. Научно-техническая революция.
В тишине просмотрового зала засмеялся адвокат Стивс:
— Господа, мне кажется, теперь любой канадец, который хоть раз в жизни ездил на пароме, сможет иметь квалифицированное мнение по нашему делу.
— Я доволен лентой, — сказал капитан. — Заметен выхлоп из трубы «Есенина». Черная шапка внезапного выхлопа дыма. Она бывает при даче заднего хода.
— О’кей! — сказал Стивс. — Теперь поехали на судно. И каждого из вас я буду учить актерскому мастерству.
И действительно, до трех часов ночи Стивс вколачивал в каждого из свидетелей его роль. Он задавал вопросы с самыми различными интонациями, орал, как прокурор, ластился, как теленок, запутывал, как иезуит. Он, как хороший режиссер, отлично понимал, что на съемочной площадке, то есть в кабинете аварийного инспектора, могут растеряться даже Грегори Пек и Одри Хепбёрн, а не только боцман Менкин или рулевой матрос Наумов.
В три часа ночи капитан проводил адвоката до машины.
Над пустынным причалом свисали с кранов желто-оранжевые конусы света от сильных фонарей. Поднимались в черное небо мерцающие огни по контурам небоскребов. Огни лениво перемешивали свои отражения в черной воде. Затмевались и проблескивали буи. Парами горели в вышине красные огоньки на радиорелейных мачтах. Тревожным пунктиром, трассирующими синими вспышками прочертил черноту гавани между громадами сонных судов полицейский катер. Было тихо той живой тишиной, какая бывает только в ночном неработающем порту, которая нашпигована беззвучными сотрясениями от работы генераторов в чревах прижавшихся к причалу судов.
— Итак, капитан, правду, всю правду, только правду? — сказал Стивс.
— Всю правду для победы?
— Нет. Для меня. Вы должны доверять мне все и вся. Моя забота отбирать правду для победы. Вы должны говорить мне чистую правду.
— Я стараюсь, — сказал капитан.
— Это, конечно, трудно, капитан. Я человек другой страны, другого мира. Еще вчера мы были не знакомы, но сегодня вы должны доверять мне.
— Вас понял, — сказал капитан.
— Я буду вынужден проверять каждое ваше слово, — сказал Стивс. — Будьте готовы к этому. Вы вообще замкнутый человек?
— Мне трудно говорить на английском на отвлеченные темы. Боюсь, что я не улавливаю многого.
Стивс засмеялся.
— Ответьте на один специальный вопрос. Вы действительно положили руль до конца на правый борт?
— Мне КАЖЕТСЯ, что я так приказал.
— O’кей! Будем считать это первым нашим шагом к полной правдивости, — сказал Стивс, забрался в темное нутро машины и включил зажигание. — Лоцман Краббе подал свое объяснение в лоцманскую ассоциацию. Дорого бы я дал, чтобы взглянуть на это объяснение одним глазом. Согласно закону, донесение лоцмана является строго конфиденциальным, и оно может быть представлено для прочтения только министру транспорта. Лоцмана у нас пишут в объяснении абсолютную правду. Именно поэтому никакой суд не сможет выколотить из ассоциации лоцманское донесение.
— Почему, если это надо для восстановления истины?
— Потому, что тогда ни один лоцман больше никогда не напишет своей ассоциации правды. Тайна исповеди, капитан.

8

Серое утро. Холодные серые деревья над холодной серой водой. Серая чайка кружит в желтом свете забытого фонаря. Роса густо покрывает палубу и крышки трюмов. Вершины заводских труб и небоскребов обрезаны туманом. Потом с кормы поднимается солнце, освещает белый фальшборт полубака. И сразу взвивается занавес тумана. Открывается чужой город в зелени ухоженных кленов.
В «Сан-Франсиско хроникл» Хаустов прочитал:

ОФИЦИАНТ ПАРОМА ОТВЕЧАЕТ Т. ОФЛАЭРТИ

Статья, написанная Теренсом О’Флаэрти, которая накануне появилась в «Сан-Франсиско хроникл», о столкновении русского судна «Сергей Есенин» и парома «Королева Виктории» поразила и разгневала меня. Я не профессиональный писатель, не фельетонист, а просто официант, который выполнял свои обязанности во время происшествия, и потому хотел бы воспользоваться правом и возможностью выразить свое мнение через «Ванкувер Сан».
Во-первых, эту статью не следовало публиковать во время расследования. Факты, которые приводит г-н О’Флаэрти, неточны, его мнение нетерпимо, и я нахожу, что слова его чересчур язвительны. Сразу же после столкновения русские предложили помощь нашему поврежденному парому, позже мне приказали разыскать их доктора, который поднялся на борт парома и объявил, что семимесячный ребенок умер. Было слишком поздно, и он ничего не смог сделать. Среди канадского экипажа были герои, но они останутся неизвестными; штурманы и механики были превосходны: я гордился ими. Рядовые члены экипажа демонстрировали хорошую выучку.
Я работаю в Паромной службе Британской Колумбии в течение нескольких лет, до этого я плавал в море, на Великих озерах, в прибрежных водах и работал на судах различных типов: пассажирских лайнерах, грузовых судах, буксирах и т. д. Я могу заявить со всей ответственностью, что на пароме имеется самое лучшее спасательное снаряжение на случай крайней необходимости, постоянно проходили пожарные учения и шлюпочные тренировочные занятия, так что невозможно представить, чтобы матрос не умел грести. Я лично не раз направлял людей удостовериться, что никто не курит, после того как второй помощник объявил по громкоговорителю, что курить запрещается.
Г-н О’Флаэрти пишет об «идиоте, находившемся за штурвалом русского судна, толстошеем татарине». Он никогда не видел этого человека. «Русские — бездельники с начала и до конца». Во имя солидарности среди моряков я заявляю, что все это ерунда и грязь.
Наше правительство тратит много времени и денег, чтобы способствовать развитию хороших отношений между различными нациями, а среди вас работает человек, которому разрешают писать чушь и разрушать надежду на лучший мир.
Дж. Урбанщук
г. Ладнер
Британская Колумбия

Капитан вспомнил, как дотошный журналист во Владивостоке перед самым отходом в море пришел брать у него интервью и все допытывался: «Вы стали капитаном, а могла ли сложиться ваша жизнь иначе?» А он слушал мальчишку и не знал, как ответить на этот вопрос. Все проигрывал в памяти свою жизнь.

…Прорыв немцев под Воронежем, наши откатывались через Павловск, жара, страшная жара, переправа на Дону — несколько барж поперек, трупы в рыжей воде, карусель воздушного боя над Белогорьем, недоумение перед навалившейся войной, радость от предчувствия неминуемых неожиданностей — эвакуации, новых мест, значительных людей, приключений; опухший, умирающий долго и мучительно дед — потомственный печник, мастеровой-одиночка, помер во время бомбежки, когда остальные залезли в щель, своей смертью помер, но в грохоте; похороны деда и сразу известие о гибели отца под Ленинградом, мать рожает ему сестренку — успел батя зачать перед фронтом; зима, лес, рубка сучьев на дрова и родовые схватки матери на снегу, семимесячная сестренка, красная, страшная, завернутая в вату — лучше бы померла тогда… Межвластье: наши ушли, немцы не вошли, шмон по брошенным мельницам, грабеж магазинов, два мешка муки, притащенные на санках, книжки, много книжек из бесхозных сельских библиотек — Шекспир и «Роман-газета», «Животные-герои» канадского доброго писателя Сетона-Томпсона, дня четыре без власти в упоении мародерства, немцы за Доном, взрывы тяжелых снарядов в приречных огородах — носа не сунешь, остались без хлеба, первый голод, брату четыре года, новорожденная сестренка, ослабевшая от ранних родов мать, щель, выкопанная собственными руками в палисаднике, блиндаж в три наката, как у хороших саперов, корова, каким-то чудом избежавшая реквизиции, пастьба на опушках и в луговых кустах… Потом отобрали корову, повезли из прифронтовой полосы в эвакуацию — километров за двадцать на хутора, все голоднее, но еще была картошка; повезли еще дальше — за восемьдесят верст, чужие подводы, снега, равнина, поземка и на постой к незнакомой учительнице, она первые дни подкармливала, потом выдохлась, тогда мать забрала сестру, пошла за шестьдесят верст обратно на прошлый хутор — там мешок проса оставался; ушла, и нет матери, неделя, вторая, учителка взвыла — чужих детей не прокормить, отвела к председателю: так и так — мать бросила детей, делайте с ними, что можете… Мать вернулась — приволокла просо пешком, на детских саночках, через снежную степь, сверху сестренка приторочена; намолотили просо, съели быстро, мать решила возвращаться домой — помирать, так у себя, да дома закопана картошка была — три мешка и зерна, утащенного с мельницы, мешок. Председатель был чужой, но добрый, дал лошадь, только она оказалась с норовом, поняла, что женщина без сил и ребятишки слабые, не слушалась, бросилась на встречную машину, сломала оглоблю… Была у них одна ценность — гамак, который спер он в детском туберкулезном санатории, этот гамак и в эвакуации с собой таскали; тут сделали из него постромки вместо оглобли, а лошадь не дает подойти, бьет задними ногами, только снег в лицо… Мужик встретился в чистом поле, попросил подвезти, уразумел, что лошадь над слабыми издевается, отметелил ее вожжами, и побежала лошадь как из конюшни — почуяла, поняла силу, и он тогда понял и запомнил, что животное уважает силу, навсегда этот вывод уразумел… Дом оказался разбит бомбой, забрались в чужой, как раз начали наши форсировать Средний Дон по льду, осталось на этом льду полторы-две тысячи убитых и замерзших, страшные морозы стояли, погибших свезли к кладбищу, сложили в штабеля, укрыли штабеля брезентом, так стояли эти штабеля до марта, местные резали с них брезент на свои нужды, оставались торчать раздетые трупы, к ним, конечно, привыкли, их не боялись, «Вий» оказался страшнее жизни, его и до сей поры вспоминать неприятно… А потом погнали уже других умирающих — пленных итальянцев, венгров, их трупы на дорогах глодали собаки, и все недосуг было свалить эти трупы в ближний окоп, пока мать не заставила, и голод, голод, голод. Голод в холоде.

В сорок третьем перешел в шестой класс. Семья бедствовала. Попытался устроиться в авторемонтные мастерские слесарем. Оказался слишком хил, худ, слаб. Не взяли. Открылась вакансия в школу речных юнг. Туда принимали в первую очередь детей погибших солдат. При Павловских судоремонтных мастерских началось первое знакомство с плавающими по воде предметами. Была предварительная практика: грузили уголь на развалины — речные пароходы, носилками, ясное дело. После шестого класса пришлось закончить и седьмой, но считался уже приписанным к юнгам. В Ростове выдали форму, ленточки, бескозырки… Сама одежда была пошита из материала американских подарков. Надевать ее было удивительно. Поражала сама мысль, что люди могут носить такие замечательные, чистые, удобные вещи. На родине последний раз был в шестьдесят втором году — приезжал, чтобы вывезти на восток мать. Никаких сентиментальных чувств родина не вызвала — город меняется мало, так и не вышел к железнодорожной магистрали. Искусственный сосновый бор, здоровый климат, дешевые овощи и фрукты — такое он видел и в других местах планеты достаточно. Из детства вспомнилась в последний приезд только лошадь, которая отбилась от беженцев в сорок первом, и он ездил на ней пасти ту корову, которую почему-то не сразу реквизировали у них…





Новости

Все новости

03.12.2020 новое

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ГОРОДА

29.11.2020 новое

К 110-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ КОНСТАНТИНА БАДИГИНА

19.11.2020 новое

250 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ И.Ф. КРУЗЕНШТЕРНА


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru