Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»

Поджиг, который выстрелил


«БРАЖНАЯ  ТЮРЬМА» — так называлось место заключения для лиц, задержанных в пьяном виде, существовавшее в Москве в начале 17 века. Срок заключения в ней был довольно продолжителен, особенно в случаях рецидива, и заключение соединялось иногда с наказанием кнутом.  
Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона

Единственное, что я в Чехове не принимаю, — ружье. То, которое обязательно стреляет, ежели повешено автором, например, на стенке какой-нибудь бутафорской коммунальной квартиры.
Я свободолюбив, раба начисто выдавил и потому считаю: писатель волен развесить или расставить и ружье, и пулемет, и батарею гаубиц, но ничего не стрельнет.
Пускай зритель с замершим дыханием все представление ждет залпа, пускай — против этого я не возражаю. Но залп себе в лоб главный герой литературно-драматического произведения не произведет. Под нежную музыку Шопена, на фоне батареи межконтинентальных ракет он засунет голову в газовую духовку. И все дела. И никакого шума.
Итак, я за свободу от литературных канонов, ибо начисто лишен суеверий. Их выбили из меня еще в военно-морской подготовительной бурсе.
Тринадцатого июля, в понедельник, я уезжал из Москвы в тринадцатом вагоне «Стрелы» в Ленинград на тринадцатом месте после вполне бессмысленного заседания комиссии по морской художественной литературе.
Опаздывать на самолеты, поезда, комиссии и пароходы не моя манера: дисциплина, дисциплина и еще раз дисциплина!
Прибыл к «Стреле» за полчаса. У тринадцатого вагона уже стояла проводница. Она была почему-то с пустым ведром.
Я спокойно докурил на перроне последнюю сигарету.
За это время мимо прошла в вагон миловидная, вся воздушная девушка. (Как сказал бы входящий в моду Северянин: «Росно-сиреневая».) У девушки была авоська с ананасами килограммов на десять и изящная сумочка. За девушкой прошел поп — лет тридцати пяти, с белокурой бородкой, в рясе, при всех поповских причиндалах.
Я с привычной ухмылкой вспомнил дурацкую пословицу: «Поп, да девка, да порожние ведра — дурной знак». Нормально заплевал окурок, дождался, когда проводница передаст ведро напарнице, и поднялся в вагон.
И сиреневая девушка, и поп оказались соседями по купе. И я поблагодарил Бога за тринадцатое место — оно располагалось внизу. Увы, я уже не в том возрасте, когда мужчине нравится взлетать на верхнюю полку одним пружинистым прыжком под девичьим взглядом; а слезая оттуда, демонстрировать прямой гимнастический угол.
Вагон был прохладен и пах сырым бельем.
Поездка начиналась великолепно. Смущало одно: на моей постели валялся фанерный чемодан, здоровенный, перевязанный грубыми веревками короб, как выражается кое-кто. Я спросил попутчиков о его происхождении.
Священник объяснил, что в купе уже заходили три гражданина. (Он сперва произнес «парня», но сразу переправился на «гражданина».) Едут с нами не все три, а один, а два других его провожают. Тот, который едет с нами, направляется в Воркуту через Ленинград, так как других билетов не достал. Все граждане немного выпивши и потому, вероятно, положили чемодан воркутянина на мое место. В данный момент граждане пошли искать пиво.
Я попытался снять чужой неопрятный багаж со своей полки, но короб оказался чертовски тяжелым, будто налит сжиженным гелием. Священник любезно помог стащить кладь воркутянина в проход. И я не очень удачно пошутил о том, что в таких чемоданах (по свидетельству Агаты Кристи; эту плодовитую старушку я видел в музее восковых фигур в Лондоне) убийцы обычно бросают расчлененные трупы жертв на произвол судьбы.
Девушка взглянула на меня с ужасом, легко поднялась и вышла из купе. Священник закрыл за ней дверь и в мгновение ока скинул рясу или что там на нем было, оставшись в шикарной пижаме.
Я никогда в жизни пижам не покупал, так как не люблю всего полосатого. Но тоже воспользовался отсутствием девушки, снял форму и забрался под сырое одеяло в старомодной майке и плавках.
Сплю я в поездах головой в сторону окна. Эта привычка выработалась в пику тем перестраховщикам, которые считают, что при сокрушительном столкновении поездов внутрь лежащие головы сохраняются лучше.
Устроился, достал журнал «Новое время». И почуял вдруг запах нефтепродуктов. Дурно пахло от столика, на котором лежало нечто, напоминающее средних размеров углекислотный огнетушитель. Но оказалось, это зажигалка воркутянина, который пока отсутствовал.
Этот тип начал раздражать заочно.
А священник, который оказался словоохотливым, располагал к себе. Кроме ношения сана пресвитера, он был еще штатным борцом за мир от лица нашей церкви и год за годом мотался по миру в этой борьбе, используя служебные командировки еще и для освоения дельтапланеризма в самых труднодоступных местах планеты. Сейчас он занял шестое место на соревнованиях по прыжкам с Эльбруса (5633 метра над уровнем моря) и ехал в Ленинградскую Духовную академию, чтобы сделать доклад о пользе дельтапланеризма при борьбе с атеистами… Черт-те стулья!
Как говорится в православных кругах (Даль): и у соборных попов не без клопов. Но чтобы русский поп летал с Эльбруса на дельтаплане! Это, конечно, впечатляет. И я невольно пожалел, что уже сглотнул снотворное и не успею потолковать с таким замечательным мужиком. Звали дельтапланериста простецки: Сидором Петровичем.
Включилась трансляция, заиграла кобзоно-толкуновская музыка, девушка вернулась в купе, Сидор Петрович достал бутылку боржоми и трюфели. Я же, дабы не мешать молодым людям, надел очки и уткнулся носом в «Новое время».
Минут за десять до отправления в дверях возникла пьяная морда.
Я как заметил ее, так сразу почему-то всплыла в памяти фраза Михаила Михайловича Зощенко: «Запасайтесь, дьяволы, гробами, сейчас стрелять буду». Ну здесь я, как и Зощенко обычно делал, несколько преувеличиваю. Никакого оружия у воркутянина, конечно, не было. Однако, скажу я вам, морда!
ИНОПЛАНЕТАРНАЯ.
Просто «уголовная» тут никак не подходило.
Глубинную семантику или этимологию «уголовник» и «уголовный кодекс» не знаю. В детстве считал — от угла, куда нашкодивших ребятишек ставят носом. В зрелом возрасте решил, что это происходит от пятого угла, который старожилы в казарме заставляют искать новобранцев.
Но смешно и подумать было при поверхностном даже взгляде на воркутянина, что с подобной мордой человека куда бы то ни было можно было загнать, а тем паче сунуть носом в угол.
Вес далеко за центнер, синие джинсы из дерюги, свитер и сапоги на железобетонной подметке. Скажете, я не мог с первого поверхностного взгляда угадать материал инопланетарной обувки? Правильно. Узнал позже.
— Мы, тля, дядя, по газу и углю, а ты, тля, мильтон? — спросил воркутянин, ткнув пальцем в нашивки моей аккуратно повешенной на плечики формы. (Необходимо отметить, что он никак не оскорблял меня и не обзывал тлей, нет! Просто из приличия я вынужден заменить одну букву слова-паразита инопланетянина.)
— Моряк, — сказал я.
— Капитан?
— Да.
— Милиции капитан, тля?.. Ну и фиг с тобой!.. — И он переключился на Сидора Петровича: — Э-э-э-э, борода! Из ветеранов, значит?.. Поджиг мой где? Э… Помню, уговорил я одного ветерана выступить о первом коммунистическом субботнике, да… Он на халяву поломался, наконец за пол-литра согласился. Рассказывает: «Вообще-то, дорогие товарищи, должен признаться, что был на ентом субботнике только свидетелем. Вижу вокруг одного корявого бревна много народа шевелится, ну, любопытно стало, приблизился. Тут ко мне маленький такой подходит, картавый, с бородкой, говорит очень вежливо: “Не желаете, гражданин, бревно тащить?” Нет, говорю, нет моего желания. Он извинился культурно и отошел. Сразу другой подходит — тоже с бородкой, но уже клинышком и без картавости, без вежливости, ростом повыше и такой жилистый, говорит: “Значит, это вы, гражданин, бревно тащить не желаете?” Да, говорю, нет моего желания на данный момент бревно тащить. “Ну, — говорит, — ежели не желаете бревно тащить, то попилить придется”. Где же, спрашиваю, тут пилить-то? Нигде даже и козла, тля, не видно — никакого приспособления для пиления! “Вы, гражданин, — говорит, — меня не поняли, попилить в тайге придется”. Тут меня с обеих сторон под локотки и поехали…» Так вот этот чертов ветеран после пол-литра выступил! Меня потом по парткомам затаскали… Боюсь вашего брата. Особо тех, которые живого Ильича видели. Ты, борода, случаем, штурмом Зимний не брал?
Приходится опять отвлекать ваше внимание к своей особе, но не могу не объяснить, что когда сам я трезв, то органически не выношу даже чуть пригубивших. Воркутянин же был надравшись до положения риз, как говорили в те времена, когда отцы церкви еще не были озабочены безнравственностью женской аэробики.
— Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, — пригласил Сидор Петрович. — А сытому-то попу пояс и не к сану! И поджиг ваш я не брал.
— Поп, значить? — удивился воркутянин.
— Да, — скупо сказал Сидор Петрович.
— Воркута… уголь… газ… строй… труба, тля! Европе прикурить даем! — объяснил воркутянин и уселся на мое «Новое время». Затем протянул волосатую лапу, схватил бутылку с боржоми, привычно отмерил растопыренными пальцами треть жидкости и принялся раскручивать бутылку — так делают, когда изготавливаются глотнуть из горлышка. Совершая эти действия, он разглядывал святого отца — этак тупо, но и хитро разглядывал.
— Пожалуйста, пожалуйста, пейте! — несколько суетливо для дельтапланериста сказал иерей.
Пришелец уже вовсю изготовился опрокинуть в пасть вращающуюся жидкость, когда я не сдержался и строго сказал:
— Отдай мой журнал и возьми стакан, Иуда!
— На-кась, тля, выкуси! — сказал Иуда, но все-таки вылил боржоми не в глотку, а себе на курчавую башку.
— Ax! — с восхищением сказала сиреневая девушка и потеребила «молнию» на своих беленьких джинсах.
Воркутянин фыркнул, встряхнулся, удачно поставил на стол уполовиненную бутылку и вдруг узрел зажигалку.
— Моя! Моя! — радостно воскликнул он. — Вот те крест, думал, потерял поджиг! Бабуля подарила на день рождения… В самый еще нэп ее сготовили… Кулаки, тля, ею колхозы поджигали… Через то и в Сибирь попали. А надпись на ней: «Люсеньке от Розочки»! Ни хрена керосином не воняет — ни-ни! — колпачок, тля, плотный! Ну а коли колпачок сымешь — тут держись! За ентот, за воздух, тля, держись! Тут, на-кась, выкуси!..
Тут из динамиков раздалось: «До отхода поезда остается пять минут, просьба к провожающим…» — ну и так далее, а затем опять включилась бодро-траурная музыка.
— Лезь, тля, на свою ракету-носитель, — весело-миролюбиво посоветовал я воркутянину. (И, как скоро выяснилось, на свою голову посоветовал — в прямом смысле этих переносных слов.)
— У космос лезть? Эт ты прав! Милиция что? Милиция завсегда права, — согласился воркутянин и предпринял попытку стащить сапоги, одновременно досказывая про поджиг с надписью «Люсеньке от Розочки»: — Нынче-то поистратился в первопрестольной! Холодильник-то в гостинице не работает, а костей купил на усю артель… Пшел в комиссионку, замечательная, говорят, зажигалка, тля, двадцать пять хрустов!.. Я вот тебя, тебя, красавица, спрашиваю, — ткнул он в направлении росно-сиреневого лобика девушки. — Ежели с ходу четвертак дают, отдать надо? Никак! Не на дурака!.. Пшел в ювелирный, там, тля, прием щик, полcта! Ну, говорю, хрен тебе в ухо, а не бабкин поджиг! Моментик, братки! Поп, помоги-ка на орбиту закувырнуться…
Сидор Петрович без видимой натуги помог. И семь пудов подкулацкого угледобытчика вышли на орбиту валетом, то есть инопланетарная морда исчезла из моего поля зрения, но полустащенные сапоги я видел хорошо: они понуро свисли с полки над моей головой. Слышно рассказчика тоже было отлично:
— …Пру, значит, в энтот, в интиквариат… Крутили там, вертели, в лупу Люську глядели… Оказалось, тля, половина серебра, половина платина!.. Во как старики-то делали! На-кась, выкуси, говорю… Х-р-р-р-р-а… Х-р-р-р-р-у…
По просветленным выражениям на лицах святого отца и сиреневой девушки я понял, что северянин-космонавт вырубился, то есть его сивушный дух воспарил из бренной оболочки в эмпиреи. (По нелепым космогоническим представлениям древних греков, эмпиреи — наиболее высокая часть неба, наполненная огнем и светом.)
«Стрела» тронулась под задумчивый вальс.
— Ну, слава Господу нашему, поехали! — сказал Сидор Петрович и широко, привычно перекрестил пижамную грудь.
Но поехали мы не во славу господа нашего, ибо поезд вдруг застопорился. Этого еле-еле заметного изменения в инерционной системе «Вселенная — Земля — “Стрела” — воркутянин» оказалось достаточно, чтобы последний кувырнулся с орбиты: в строго горизонтальном положении покинул верхнюю полку безо всякого тормозного парашюта, то есть без малейшего шанса на мягкую посадку; а его железобетонные подметки шмякнули мне по черепу.
Раздавшийся грохот как бы подтолкнул поезд — мы поехали уже всерьез.
Пока я искал улетевшие к чертовой матери очки и выходил из шока, дельтапланерист профессионально ощупал парня и вылил остатки боржоми ему за шиворот. Парень очухался, узрел в непосредственной близости коленки сиреневой девушки, обтянутые беленькими джинсами, и облапил их не без какой-то задней мысли.
Девушка спихнула на него авоську с ананасами и забилась в угол.
Возникла проводница, оценила обстановку, ничего особо крамольного пока не обнаружила и потребовала по рублю за белье.
Я, поп и девушка отдали по рублю, подхалимски заявив, что квитанций нам не надо.
Воркутянин промычал: «Катись, милаха, а то пасть порву!»
Проводница игриво хихикнула и, потрепав парня по курчавым волосам, ушла.
Я попросил девушку отвернуться, вылез из койки и помог завалить парня обратно. Снять с него сапоги нам так и не удалось, но, по моему предложению, завалили мы воркутянина головой к окну, и я на их счет успокоился. Конечно, понимал, что самое безопасное — уложить парня внизу, а самому лезть на его место, но так как первый раз в жизни мне повезло и напротив в купе оказалась прелестная девушка, то я, старый дурак, наверх не полез. Просто глотнул еще таблетку снотворного.
Поп опустил кожаную штору на окне, выключил свет и забрался к себе.
Девушка мило повозилась в темноте и тоже успокоилась.
Колеса уютно постукивали, сквозь щель под шторой просверкивали иногда ночные одинокие фонари; подумалось о пред стоящем далеком плавании, о всяких завтрашних заботах, когда здешние нынешние приключения покажутся легким анекдотом.
Вдруг священник тяжко вздохнул и пробурчал:
— Эх, на Сидора-попа не одна беда пришла! Я так подозреваю, что гражданин опять может упасть. Если, товарищ моряк, я в проходе ему чемодан подстелю?
— Бога ради, батюшка, — уже сквозь дрему согласился я. — Только и верхний свет зажгите. Знаете, где включается?
Зажегся синий ночной свет, и я уснул.
Пробудился в 06.02.
Время астрономически точное: на нем — как в дешевых детективных романах — остановились (навечно) мои часы, которые лежали на столике. Часы были расплющены башкой воркутянина при вторичном сходе с орбиты в блин.
Предусмотрительность попа в отношении чемодана оказалась разумной, ибо инопланетянин трахнулся башкой о столик, само тело приземлилось точно на чемодан. (В данном случае лучше здесь было бы употребить не «приземлилось», а «причемоданилось».)
Предусмотрительность по отношению к его сапогам тоже не оказалась лишней: мой череп больше не пострадал. Но, как часто бывает, я не предугадал другой мелочи: надо было чем-то закрепить матрас на полке, а я это упустил из виду. В результате очутился лежащим в проходе поверх воркутянина. Чисто рефлекторно, пролетая мимо моей полки, он ухватился за мой матрас. И я — уже вместе с матрасом — оказался на нем.
Итак, сложилось в некотором роде пирожное наполеон, которые я едал в ранней юности в кафе «Норд» на Невском проспекте: короб воркутянина, его хозяин, я и мой матрас.
И все — в синем тусклом свете!
Зажегся электрический свет. Мы со священником запихнули мой матрас на место. И увидели жуткий натюрморт: воркутянин лежал на чемодане, голова его запрокинулась, тело обмякло, а вокруг быстро расплывалось кровавое пятно, подступая уже к двери.
При виде крови — и чужой и собственной — я без лишних хлопот для докторов и наркотизаторов теряю сознание. Но здесь, уже на пределе воли, успел прошептать:
— Отдать якорь!.. Отставить! Стоп-кран! Объявить по составу! Записать в судовой журнал!..
— Зачем? — спросил поп.
— Не видите? Кровотечение у него! Дуба режет! Литров пять уже вытекло!
— Это не из него, — объяснил священник несколько даже весело. — С мясом чемодан-то. А в гостинице, помните, он говорил давеча, холодильник не работал. Вот говядинка-то и раскисла. Полезли спать, капитан. А он пусть уж тут храпит.
Я все-таки похлопал парня по щекам. Он открыл глаза и четко вымолвил:
— Кась-на! Выкуси!
— Может, помочь тебе? Башка как? — спросил я.
— На-кась, выкуси!..

И вот когда в третий раз успокоились, подоткнулись рыбьими одеялами, повздыхали каждый о своем, я вдруг ощутил тревожный запах жареного, то бишь бензинового. И вспомнился мне почему-то Антон Павлович с его трижды проклятым бутафорским ружьем на пыльной стенке театральной декорации. «Зажигалка! — подумал я. — “Розочке от Люсеньки”!»
Воркутянин заворочался на мясном чемодане и прохрипел сквозь застарелый шахтерский кашель:
— И как бы, однако, курить бросить?
Затем с ржавым скрипом провернулось по кремню платиновое огниво.
В купе полыхнул факел, живо напомнивший мне огонь у дульного среза двенадцатидюймовых корабельных пушек времен Цусимы.
— Спасайте женщин и детей! Я сам выплыву! — заорал я по старомодной привычке. Старомодно-архаичная она потому, что в зубодробительные времена в Кронштадте служил царский опричник-комендант. Он только и делал, что охотился за пьяными матросами. Но ежели матрос лежал в кронштадтской луже головой по направлению к тому пирсу, где красовался его броненосец, то зверь-комендант забулдыгу на губу не сажал: звезданет пару раз сапогом со шпорой под ребро — и все дела. А ежели, лежа в кронштадтской луже, матрос самоотверженно орал джентльменскую фразу: «Спасайте женщин и детей, я сам выплыву!» — то сука-комендант приказывал флигель-адъютанту доставить забулдыгу на родной броненосец со всеми удобствами в личной коляске.
К счастью, гигантская зажигалка воркутянина выжрала весь кислород в купе за микросекунду и сама собой погасла. Но и микросекунды оказалось достаточно, чтобы тренированный поп-дельтапланерист среагировал на опасность. Он сорвался со своего Эльбруса и, трахнувшись толоконным лбом в потолочный плафон, который разлетелся вдребезги, шлепнулся на ничего уже больше плохого не ожидавшего воркутянина.
Но ежели прошлый раз воркутянин, покидая орбиту, зацепил мой матрас и меня, то теперь поп увлек за собой девицу вместе с ее матрасом.
Девица, оказавшись между батюшкой, мясным чемоданом, инопланетянином и ананасами, издала такой вопль, такой раздирающий душу, Бога и сатану вопль, что в купе ворвалась проводница с веником и, приговаривая: «На одну девушку! Три кобеля!» — начала хлестать всех нас безо всякого разбора сложившейся ситуации грязным веником.
— Стюард! Немедленно принесите чай с лимоном! — заорал я.
Проводница перестала махать веником и даже вроде бы как остолбенела.
(Атака — лучший вид обороны, друзья мои, не забывайте об этом афоризме никогда!)
— Подними штору! — гаркнул я, закрепляя фактор внезапности.
Проводница послушно пробралась к окну.
Аврора уж солнце встречала за бортом «Стрелы».
Мелькали болотистые поля и росные перелески.
Животворный солнечный свет остудил накал мелких страстей. Мы подъезжали под Ижоры, успев за короткую летнюю ночь дать прикурить Европе через то окно, которое в здешних местах Петр Великий рубанул на дикий Запад.
Проводница отправилась за чаем, брезгливо отшвырнув с дороги осколки плафона.
Северянин, горестно вздохнув, принялся вытирать кроваво-мясные подтеки на полу казенным полотенцем.
Мы с попом облачились в соответствующие формы, не обращая на присутствие девушки уже никакого внимания: она стала нам такой родной, как жена на девятом месяце беременности.
Проводница шваркнула на столик четыре стакана чая с лимоном, спросила воркутянина:
— Ну, как дела, поджигатель?
— Какие у нас, однако, дела? — ответил вопросом на вопрос воркутянин, жадно вытягивая ко всем стаканам разом волосатую лапу.
— Я у тебя, спекулянт, спрашиваю: дела как?
— Нет у нас дел, одни делишки, — сквозь застарелый кашель объяснил угледобытчик. — Дела, сама знать должна, у прокурора, а у нас одни делишки!
— Платить убытки как будете? Или с его одного начет? — поинтересовалась проводница, брезгливо подбирая осколки плафона. — Приличные люди, а такой кошмар среди ночи развели!
— Так. Плафон кто кокнул?
Пауза подзатянулась. Мы глядели каждый в свой пятый угол.
— Сам собой кокнулся? — нарушила паузу проводница.
— Эхма: «Если радость на всех одна — на всех и беда одна» — мелькнула у меня строфа Григория Поженяна, которой он обессмертил кинофильм «Путь к причалу». — Считай артелью!
— Нет, нет! Уж позвольте! — воскликнул поп, потирая шишак на лбу, шишак становился темно-вишневым. — Сколько за плафон? Я кокнул. — И полез под рясу шарить по карманам.
Ну а девушка тут начала поиски сумочки, ибо я не встречал еще сиреневых девушек, которые в подобных кошмарных обстоятельствах не теряли бы сумочек.
— Погодь! Однако! Один я в ответе: перебрал чуток! — решил северный гость. — Не лезь, не лезь под рясу, поп! А то я тя бить буду чем попадя! — цыкнул он на Сидора Петровича. И не без нашей российской похмельной робости попросил у проводницы: — Мясом не возьмешь? У меня, начальница, вот те крест — ни копейки!
— Нет, ты, охальник, у меня тухлым мясом не отделаешься! — зловеще сказала проводница.
— А-а-а… где наша, однако, не пропадала? — задал тяжкий вопрос мирозданию охальник и отчаянно рванул свитер на груди: — На! Бери поджиг! Полста в интиквариате… Еще прабабка подарила…

Перед расставанием мы со священником скинулись ему по трешке — на похмелку, а девушка высыпала горстку-ладошку мелочи — на счастье, вероятно. (Потому что ананас он отверг, сказав: «Не та закусь!»)

Ну-с, как видите, Чехов опять прав. Все на этом свете может выстрелить. Однако остается еще одна, последняя сложность в уяснении себе заветов классика. Вечно Антон Павлович жаловался на литературную общественность, которая требует от автора рассказа про конокрадов обязательно заявить под финал, что воровать лошадей — плохо и даже как-то неэтично. А я печатаюсь в стране, где читателям мораль надо не только в чистом виде, но на блюдечке представить. Для них скажу следующее.
Борьба наша против пьянства и вообще трудна, ибо болезнь запущена. Но тем эта борьба еще осложняется, что среди пьющих за историю России было много и людей честных, умных, талантливых. И даже сложилось этакое к ним отношение… Ну, как вот в нашем случае. Сбросились. Плохо это? Ясное дело, что плохо. Но… жалко ведь человека, а? Ведь парень-то он наверняка хороший — и об артели думает своей, мясо ей волокет, и работяга — по рукам видно. Нетрудовые доходы его за тыщу верст обходят. Да, жалко человека. Не он же виноват — водка… Чего с нее возьмешь? Вещество бесцветное, бездушное, безответное — хуже даже родимого пятна. 




Новости

Все новости

03.12.2020 новое

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ГОРОДА

29.11.2020 новое

К 110-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ КОНСТАНТИНА БАДИГИНА

19.11.2020 новое

250 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ И.Ф. КРУЗЕНШТЕРНА


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru