Библиотека Виктора Конецкого

«Самое загадочное для менясущество - человек нечитающий»

В ледовом дрейфе, песцы


На земном шаре нет магистрали, схожей по трудности с Северным морским путем. 
М. М. Сомов

В четыре часа ночи прибыл лоцман — старый мой знакомый, — бог знает, сколько раз мы с ним в Арктике встречались. Бодренько подбежал буксир «Капитан Берингов» — опять старый знакомый. И совсем не постаревший. Поехали от причала на рейд. К пяти часам стали на якорь.
Заснул, размышляя о том, как же мне все-таки быть с ботинками, плащом и пилоткой? Клоунское какое-то положение. И под эти размышления придумал клоунскую репризу для цирка, — не отпускает он меня.
Рыжий коверный ходит по арене с пакетом рафинада и пучком шампурных палочек с кусочками шашлыка. Когда какой-нибудь артист срывает особо бурные аплодисменты, Рыжий подходит к нему и незаметным жестом, каким обычно дрессировщики подкармливают животных, сует в рот артисту кусочек сахара или со страхом и отскоками дает ему скусить с шампура мясо — как делают укротители со зверскими хищниками.
Наконец заснул и оказался на ледоколе, которым командую. Две машины. Надо развернуть ледокол в узкость. Я работаю машинами враздрай на полных ходах. Все идет нормально… Проснулся. Вижу в иллюминатор: близко становится на якорь «Харитон Лаптев», отрабатывая задним.
Очевидно, звук его машин и винтов родил в усталых мозгах почти полную сонную аналогию.
Поднялся на мостик. Штиль. Быстро несет мимо льдины, чистые, белые. На них возлежат в позах древних римлян черные нерпы. Залюбовался их черными отражениями в дистилляте голубых вод.
Но вдруг возник в эфире шум и гам: «Внимание всем! Дети на льдине! Уносит в пролив!»
И швартовый катер помчался на спасение, лавируя среди белых льдин и черных отражений по дистилляту голубизны и покоя.

Заигрались детишки. Опять Игра и ее роль в жизни.

«20.30. Закончили сварочные работы. Согласно указанию Штаба ожидаем л/к “Владивосток” для движения на запад. Плавающий на течениях лед, отдельные льдины размером сто на пятьдесят метров. Машина в постоянной готовности».
Очень поздно мы выходим на запад. Каждый час ожидания мучителен.
«23.09. 09.50. Получили указание “Владивостока” следовать самостоятельно ему навстречу.12.00. Следуем переменными ходами и курсами во льдах сплоченностью 6—7 баллов по указанию дублера капитана».

Хладнокровный штаб холодного Певека оказал напоследок подозрительную любезность: прилетел вертолет и пометался над заливом, своими курсами показывая нам разводья, по которым надо было выходить.
Честно говоря, я так и не научился засекать в уме проекцию движения летательного аппарата на морскую поверхность. Попробуйте хорошим летним деньком понаблюдать за метаниями стрекозы над лужей, а потом, когда стрекоза улетит, попробуйте повторить ее метания, но сделайте это в уме и спроектируйте на нужную поверхность, а потом еще проведите по этой проекции кораблик.
Мы в балласте, то есть пустые. Нос задрался. Удары льда принимаем не только форштевнем, но и носовой частью днища. Чтобы немного заглубить пароход, приняли в третий трюм забортной водички. Есть серьезные опасения, что паёл (трюмный пол-настил из досок) может всплыть, хотя поверх досок наколотили тяжелые крепления.
Солнце. Ясно. Морозец. Красотища.
Прощай, Певек. Вряд ли я когда-нибудь еще раз буду стоять в стоголовой очереди за бледным брандахлыстом-пивом на твоих грязных берегах и неделями ожидать очереди на рейде. Хорошего понемножку.
Тысячами летят на юг утки. Дрянной знак. Значит, на севере уже вовсе нет разводий, если они так панически драпают.

«12.32. Легли на курс к месту формирования каравана. Встретили гидрографическое судно “Створ”. Застопорили машины, легли в дрейф. “Створ” кормой подошел к нашему левому борту, приняли с него гидрографическое снабжение…»
Говорят, пьяницам всегда везет — значит, я законченный уже пьяница, и море мне теперь по колено!
«Гидрографическое снабжение» — это пакет с моими шмотками: плащ, ботинки, пилотка!
«Створ» подходил осторожно, тяжело ему было во льду. С крыла ухмылялись рожи судоводителей, полностью, конечно, информированных о нашем конфузе. В обмен на «гидрографическое имущество» полетели ботинки коллеги сорок пятого размера.
Последние приветственные отмахи рук.
Ложимся на курс. И только тогда я вспоминаю, что прошлый раз у меня единственное было хорошее мгновение, когда я добился справедливой очередности постановки к причалу «Державино», сидел потом в ожидании рейдового катера над синей, безо льдов бухтой, противоположный берег которой представлялся замороженным тюленем, и с гидрографического суденышка «Створ» гремел Высоцкий:

Я не верю судьбе, я не верю судьбе!  
А себе — еще меньше!

Вот и не верь судьбе! Мне-то «Створ» шмотки с Колымы приволок нынче — фантастическая какая-то удача: в последний миг — на выходе уже из Певека! — успеть с ним встретиться на контркурсах и еще иметь возможность (своя рука владыка — я судно вел) застопорить машины и обменяться «гидрографическим имуществом»…

«14.00. Вышли в назначенную точку у сплошного поля двухлетнего льда, легли в дрейф на видимости мыса Шелагского. 15.30. Сплошной черный туман, температура — 11°. 15.45. Подошел л/к “Владивосток”. Строимся в ордер: ледокол, т/х “Толя Шухов”, т/х “Леонид Леонидов”, “Колымалес”. Приказ держать дистанции 2 кабельтова. Связь на первом канале “Акации”».

Черный туман при полном солнце где-то над ним — отвратительнее уже ничего не придумаешь. И это у кромки девятибалльного льда. И надо строиться в караван, а я потерял ориентировку: кто на экране радара «Шухов»? Кто «Леонидов»? Кто «Владивосток»? На лбу-то у радиолокационных отметок надписей нет. Ну, ледокол угадать можно — он полным ходом подходит со стороны Певека, его отметка имеет кометный хвост на экране, а как с остальными быть?
И ни одного огня в черном тумане, и ни одной черной полыньи.
Да, не сразу поймешь, как это замечательно — черная полынья и огни над ней, даже если их всего три…
Когда начали задергиваться занавеси тумана, я старательно отмечал в уме положение других судов, лежащих в дрейфе у кромки, и их возможные курсы выхода в точку формирования каравана, но вот туман задернулся, все загудели, все задвигались, все спуталось и — потеря ориентировки! Отвратительное состояние. Пожалуй, я почувствовал беспомощность. Спасло то, что до сдачи вахты В. В. оставалось пять минут.
Я доложил, что ничего не понимаю вокруг.
Он сделал обычный добродушно-коротко-скорбный вздох и сказал:
— В двадцать один час по ТВ первенство мира по танцам на льду, Виктор Викторович. Идите отдохните пока.
Но я не мог уйти с мостика, потому что каша, в которую я завел пароход, казалась мне опасной. И не хотелось дезертировать.
Уже через минуту В. В. повел «Колымалес» так, чтобы выйти на корму «Леонидова», используя радар и те следы на воде и в мелком льду, которые остаются от работы судовых винтов. Ну, кроме этого он использовал еще одну штуку — опыт и уверенность. И через минуту дал средний вперед, ибо терпеть не может малый.
— Чего вы тут торчите? — поинтересовался В. В., когда я не сразу покинул рубку. — Боитесь, я у вас прошедший путь отниму? Если уж вас здесь пилотка и ботинки нашли, то, как сказал бы Фома Фомичев, значить, все в аккурате, и торчать вам больше на мосту, значить, нечего.
И я пошел вниз смотреть танцы на льду.
Пожалуй, спроси про главное качество партнера для длительной совместной работы, и я назову скорость, степень сообразительности. Она у партнера должна быть выше моей. Если же партнер соображает, осознает окружающую действительность, ситуацию медлительнее меня, он начинает служить яростным раздражителем.
А тот, кто по сообразительности меня превосходит, служит увлекающе-завлекающим фактором. Даже его брань по моему адресу не бесит, а заводит — и опять же яростно заводит — на дело.
Вероятно, отсюда проскакивает раздражительность к детям и некоторым старикам: они и соображают, и оценивают ситуацию, и поступают замедленнее привычного стереотипа.
Критерий сообразительности равен сумме: опыт + память + логические способности, умноженной на коэффициент врожденной нахальности.

Как-то Жак Ив Кусто завел «Калипсо» в ледяную ловушку возле Антарктиды, и ситуация сложилась вовсе хреновая. Он записал в дневник: «Будь я моложе, это привело бы меня в отчаяние… (“это” — зреющий на борту бунт, ибо люди хотят бежать из западни, а капитан маниакально хочет ЗАВЕРШЕНИЯ намеченного дела. — В. К.) Но сейчас я свободен от иллюзий и твердо знаю, что завершение дела зависит от воли командира, что бы ни происходило вокруг. Отвага в тяжелую минуту — вещь столь же редкая, как дружба. Или любовь».
Это он о соплавателях. С которыми тысячи раз штормовал и ходил под воду… И он не только так думает, но пишет в дневник и спокойно дневник печатает! И те, кого он упрекает в редкости отваги, кто хотел рвануть когти из льдов и айсбергов пролива Дрейка, ему это прощают, ибо знают: капитан ПРАВ. Увы, да, отвага в тяжелую минуту битвы со стихией — вещь столь же редкая, как дружба. Или любовь.
А вообще, чем естественнее человек командует, тем удачнее все получается.

Частоты передатчика «Акации» совпадают с телевизионными. Потому можешь сидеть в кают-компании теплохода «Колымалес», наслаждаться зрелищем чемпионата мира по танцам на льду и одновременно быть в курсе всех событий на мостике и вокруг судна. Из телевизора, легко заткнув его музыкальную или спорткомментаторскую глотку, доносятся голоса переговаривающихся в караване судов.
И вообще забавно смотреть первенство мира по танцам на льду, когда твое судно идет в тяжелейших льдах в Арктике и так сотрясается, что в телевизоре где-то отходят контакты и экран зловеще мерцает, и тогда вальсирующие в Швейцарии соперницы и соперники пропадают пропадом, а потом изображение опять возникает, но телевизионный звук заглушает морзянка или вдруг гремит голос В. В.: «”Леонидов”, вы ход сбавили? Почему не предупреждаете?!» И на фоне изящных кружений и верчений прелестных танцовщиц «Леонидов» кротко объясняет: «”Колымалес”, впереди завал!» И кажется фантастикой, что где-то далеко на суше сейчас действительно танцуют на зеркальном льду среди огней и музыки красивые люди. А тут еще возникает неожиданная мысль: «Если мы продолжаем принимать телепрограмму с маломощной певекской (через “Орбиту”) станции, значит, удалились мы от Певека совсем недалеко, а ведь рубимся во льду уже давным-давно, — по-скольку же миль-то получается в час? По две? По три? Н-да…»
Но эта неприятная мысль быстро оттесняется зрелищем танцев на льду — молодостью, которая совсем не боится поскользнуться, изяществом, мужеством, музыкой, праздничными огнями и живыми цветами…

Разрыв между обыденностью жизни большинства людей на планете и необыкновенностью жизни, например, этих танцоров или космонавтов, государственных деятелей или клоунов, укротителей или физиков-теоретиков, огромен и зияющ именно в наше время. Раньше, когда не было радио и телевидения, какой-нибудь дед Архип и Ленька в глухой деревне и не знали про шикарную жизнь артистов балета на льду. Теперь дед Архип придет с Ленькой с пахоты или с гумна, скинет тулуп и садится к телевизору, а там летает в невесомости космонавт или крутит двойной тулуп весьма даже соблазнительная девица. В результате что? Стресс! Но стресс Архипа и стресс Леньки будут разные. Если Архипу в данном случае следует порекомендовать «Руководство по технике массажа при различных заболеваниях нервной системы», то Леньке полезно будет прочитать «Золушку» или «Пигмалиона». Но и в том и в другом случае я бы на месте сельского библиотекаря требовал молока за вредность работы, когда бы ко мне за этими книжками обратились дед Архип и Ленька. Особенно если учесть, что в библиотеке текут потолки, на улице затяжные осенние дожди, библиотекарша подставляет ведра и тазы под льющуюся воду, спасая Г. Маркова и С. Сартакова от сырости, а по радио передают о модах на будущий сезон: «…юбки будут кокетливыми, колени можно открыть совсем» и т. д. и т. п. Вот тут и снимай читательские стрессы, веди заблудших к истине и добру книжными тропами. Да, еще забыл, муж у библиотекарши ревнивый и грозит всем мужчинам-читателям головы пообрывать и требует, чтобы на работу жена надевала платья с длинными подолами, а как тогда с модой быть?.. Тем временем Ленька «Золушку» не берет, бубнит угрюмо, что, мол, вы, Клавдия Петровна, не правы! Книга хужее кино — ее и в жисть не озвучить, а я к звукам привык и к дикторше телевизионной, которая «Музыкальный киоск» ведет…
Зверски интересно: согласился бы Антон Павлович выступать в «Голубом огоньке» по ТВ?
А вам не кажется, что Александр Сергеевич обязательно бы согласился на такое мероприятие безо всяких яких?

«Широта 70° 16' норд, долгота 168° 24' восточная. Ледокол ушел. По его распоряжению легли в дрейф. Машина в пятиминутной готовности. Отключили рулевую. Перевели часы на час назад». А что этот перевод означает? Все еще верим — идиоты! — что пройдем домой на запад.
Перехватили РДО с «Алатырьлеса»:

СЛЕДУЮ ВПЛОТНУЮ БУКСИРЕ Л/К КРАСИН ЛЕД 10 БАЛЛОВ ОБЛОМКИ ПОЛЕЙ ВЗЛОМАННОГО ПРИПАЯ ДВУХЛЕТНЕГО ЛЬДА ПЯТЬ БАЛЛОВ ОДНОЛЕТНЕГО ПЯТЬ ТОЛЩИНА ЛЬДА 80 ТИРЕ 150 CM ТОРОСЫ 3 ТИРЕ 4 БАЛЛА РАЗРУШЕННОСТЬ 2 ТИРЕ 3 СЖАТИЕ 1 ТИРЕ 2 ОБНАРУЖИЛИ ПОСТУПЛЕНИЕ ВОДЫ ТРЮМ НОМЕР 1 ТРЮМ ЗАГРУЖЕН ПОЛНОСТЬЮ УСТАНОВИТЬ ПРИЧИНУ КОНКРЕТНО НЕВОЗМОЖНО НИЖНЕЙ ЧАСТИ ТРЮМА 2/3 ГРУЗ КИРПИЧ ПОСТУПЛЕНИЕ ВОДЫ ПО ЗАМЕРАМ 20 СМ/ЧАС ВОДА ХОРОШО ПОДДАЕТСЯ ОТКАЧКЕ ОТКАЧКА ВЕДЕТСЯ ЕЖЕЧАСНО ТРЮМ ОСУШАЕТСЯ ПОЛНОСТЬЮ ТЕЧЕНИЕ ШЕСТИ МИНУТ

Когда наш брат, преодолев лень, да и, чего греха таить, безграмотность в этом вопросе, начинает так подробно фиксировать состояние льдов? А только тогда, когда наш брат влипает в вовсе дрянную ситуацию.

20.30. Веселый голос первого помощника по трансляции: «Сегодня новый художественный кинофильм “Мужские игры на свежем воздухе”!»
Ночью снилось безобразно-жуткое. Я ел жареного удава, который к тому же был жив и извивался. Такого не придумаешь. Правда, снился еще южный базар, овощи — масса цветных овощей. Может, это по причине зубов, — ем мало, опять дистрофия начинается? При голодухе снится еда.
Утром командиры встали на час раньше: не объявили как следует об отводе часов. В журнал записали, а не объявили.
Все теряют юмор. Сидим, едим пшенную кашу. На нее есть любители, есть ненавистники. Доктор, который уже заметно психически расстроен — он первый раз в море вообще, — отказывается есть пшено и делает это истерично.
Стармех:
— А ты ее на хлеб намазывай — вкуснее будет.
Доктор:
— А идите вы все!..
Но уходит он сам — голодный.
Стармех:
— Помню, в подобной ситуации один мой электромеханик в дневной чай, ну, и неважно — может, и в утренний, брал два печенья, а нам их голыми давали, без всякой приправы. Так он между печеньями кусок черного хлеба положит и чмокает: «Во, это настоящий бутерброд!»

Буфетчица уютно сидит в кресле и читает «Королеву Марго». Она, черт побери, ее уже скоро три месяца читает!

Поднимаюсь на мостик.
Выясняется, что «Владивосток» бросил нас около пяти утра. И ушел, ничего не объяснив. Радист, правда, разнюхал, что ледокол бросил нас не от безнадежно непроходимых льдов, а по более серьезной причине. Между Колымой и нами получил тяжелые повреждения еще и теплоход «Тайшет». Он в грузу. Судно теряет плавучесть — не может справиться с откачкой поступающей через пробоины воды своими средствами. И ледокол пошел к «Тайшету», чтобы включить в это дело свои водоотливные мощности.
Нас — брошенных — трое. «Леонид Леонидов» Мурманского пароходства — с полными трюмами картошки для Колымы (с его нынешним старпомом в те времена, когда он был еще юнцом, я плавал на «Воровском”). «Толя Шухов» из Владивостока. У него на борту взрывчатка. Тоже, между прочим, дурацкое название для судна: детишек не хватает здесь для полного счастья! Ну, и мы — с абсолютно пустыми трюмами. Если не считать воды в третьем номере. Паёл там уже всплыл. Как бы все это дело там не замерзло, если мы здесь застрянем надолго. Температура с каждым днем падает.
Во льду несколько полыней. В них плавают последние утки. Слабая низовая метель.
С «Шухова» на лед спустили человечка — ходит возле носа, вмятины, вероятно, смотрит.
Холодрыга и серость.
Возле борта уже есть бусы песцовых следов, изящные и кокетливые цепочки.

Да. Всю дорогу нам в этот раз не хватает удачи.
Ее нужно совсем немного.
Чуть-чуть.
Но без нее в море плохо.

«24.09. В дрейфе во льду 10 баллов. Отвели часы еще на 1 час. Знак Айон-Северный в 16 милях».
20.30. Веселый голос первого помощника по трансляции: «Сегодня новый художественный кинофильм “Двое суток после бессмертия”!»

Есть такие белые чайки, что по солнечному льду ходят как бы только их клювы, глаза и лапки. А в белом небе летят уже только одни лапки.

Каким длинным путем идешь, чтобы усвоить простейшее правило: если хочешь выглядеть приличнее, то брейся два раза в день. Ведь знаешь, что западные мужчины давным-давно сделали это открытие и используют, ан требуется самому дойти! Начал два раза бриться — и даже настроение лучше.

Предупредительное РДО из пароходства. О возможных сюрпризах в Красном море. Наше судно обнаружило там ночью на курсе шлюпку, осветило прожектором, чтобы выяснить, не нуждаются ли люди в помощи. В ответ получили очередь из автомата.
Эта информация будет важной и нужной, если «Колымалес» пойдет домой югом.

«25.09. В дрейфе во льду. В течение суток наблюдалось сжатие. Перо руля дважды самопроизвольно перекладывалось на 10° на правый борт. Для освобождения руля работали машиной до полного хода вперед.
09.40. Льдом отжат руль в положение “лево на борт”. Работая полным ходом вперед, освободили перо, включили рулевую, проверили: видимых повреждений нет — отключили.
14.40. К винторулевой группе ветром начало поджимать большой торос. Машина в постоянной готовности.
14.50. Судно разворачивает к норду вместе с ледяным полем…»

Проснулся около пяти утра от холода. Сменился ветер. Напробивал снег сквозь микроскопическую щелочку иллюминатора. На столе образовался сугробик. Пришлось встать. Наддув ликвидировать, затянув барашки иллюминатора на рычаг рукоятью ножа. Потом опять лег, накрылся с головой тулупом. Задремал, даже что-то эротическое увидел. И вдруг мерещится, что судно покачнулось. Но стоим-то мы, намертво вмерзнув в поле. Что за черт! Шторм у кромки, и сюда зыбь подо льдом докатилась? Подвижка льда?.. Машина заработала самым малым. Куда это мы поехали?
Оделся быстренько — и на мостик. Там старпом. Оказывается, на нас несет «Толю Шухова», остается до него около кабельтова. Самые неисповедимые силы действуют на суда во льду. «Леонидова» уволокло так, что и в легкий снегопад или туман его уже и не видно. А «Шухов» со своими приближенными торосами прется на нас.
Когда старпом начал работать малым, чтобы попытаться очистить майну под кормой, это только увеличило скорость сближения.
Неприятно, когда две океанские громадины тянутся друг к другу, чтобы обнюхаться, как собаки.
Решили поднять мастера.
Василий Васильевич явился, отзевал пару минут после сна, приглядываясь к ситуации, затем высказался: «Ну, если нанесет его на нас или нас на него, то мы дальневосточникам руки пожмем с удовольствием». Однако, конечно, сжатие начиналось нешуточное. И спать ложиться не стали, пошли сочинять гневную радиограмму Полунину, решив, что «Шухова» пронесет у нас по корме метрах в двадцати. Сочинили не так гневную, как скулящую: мол, брошены ледоколом на произвол судьбы, сжатие, подвижка льда, шевелитесь, так вас и так, а то и спасать здесь нечего будет.
«Владивосток» еще напортачил тем, что ушел, а старшего флагмана на наши три судна не назначил. И мы в точности повторяем теперь поведение лебедя, рака и щуки — так, что ли?
В. В. попробовал договориться с «Леонидовым» и «Шуховым», чтобы подписать радиограмму всем троим, — солиднее, весомее, объективнее. Но «Шухов» принадлежит к тому же пароходству, что и Полунин. Портить отношения с начальством капитану «Шухова» не хочется, отправлять резкую радиограмму он отказывается. «Леонидов» колеблется, хотя восемьсот тонн картошки в его неутепленных трюмах превращаются в сырье для спирто-водочной промышленности. Тю-тю кому-то зима с картошкой. Будут макароны жевать. На метр в глубину уже картошка в трюмах «Леонидова» промерзла. Самим им на эту картошку наплевать. Наоборот, если Колыма станет, они скорее домой в Мурманск попадут — без захода на Зеленый Мыс.
В результате радиограмма пошла за подписью одного В. В.
Ответ пришел быстро:

ИЗБЕЖАНИЕ ПОВРЕЖДЕНИЯ РУЛЕВОГО УСТРОЙСТВА ЗПТ СКРУЧИВАНИЯ БАЛЛЕРА РЕКОМЕНДУЕМ РУЛЬ ОТ РУЛЕВОЙ МАШИНЫ РАЗОБЩИТЬ ЗПТ СРОЧНО ВОПРОС ЛЕДОКОЛЬНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ СОЖАЛЕНИЮ РЕШИТЬ НЕВОЗМОЖНО = 250924 НМ ПОЛУНИН

Он нас учит с берега отключать рулевую! И объясняет, что баллер может во льду скрутиться!!!
У В. В. даже не обычный добродушно-короткий вздох вырвался, а нормальный мат в шесть этажей.
И — а говорят, телепатии нет! — этот мат мигом долетел до Певека, ибо еще через десять минут радист положил на капитанский стол дополнительную радиограмму:

ЛК ВЛАДИВОСТОК С АВАРИЙНЫМ СУДНОМ ТАЙШЕТ ТАКЖЕ СТОИТ ЗАЖАТЫЙ ЛЬДОМ НЕДАЛЕКО ОТ ВАС КАК ТОЛЬКО ПРЕКРАТИТСЯ СЖАТИЕ ПОДОЙДЕТ ВАШЕЙ ГРУППЕ СУДОВ = 250925 ЗНМ МАЛЬКОВ

Вероятно, предыдущую идиотскую радиограмму отправил какой-нибудь клерк из штаба — не может же сам Полунин не спать, не есть неделями. И вот его настоящий заместитель объяснил нам обстановку по-человечески.
— Э-э-э-э-ах! — сказал В. В. — Ну право дело! Неужто, когда я сам на берег сяду, буду такую же чушь в эфир на суда давать? Помню, вскоре после войны собирали мы по финским и немецким портам трофейные развалюхи и плавали потом на них: пианино да всякую другую репарацию таскали из Варнемюнде да Гамбурга… Сейчас не об том. Как-то обнаружили тонущий пароходик, подошли к нему, брагу готовим, буксирный трос. Ну, капитан информировал службу мореплавания — все чин по чину. И посыпались ему указания типа: «на кормовые кнехты буксир не ложить» и тэ дэ. Мастер терпел-терпел, потом дает РДО: «Глубоко благодарен за ценные советы, так как до получения ваших рекомендаций хотел закрепить буксирный трос за свою дымовую трубу». И что вы думаете? Вместо благодарности да спасательной премии влепили ему выговор за недисциплинированность. И того мало — из капитанов смайнали! Вот тут и подумаешь, как на береговые ценные указания реагировать…

20.30. Веселый голос первого помощника по трансляции: «Сегодня новый художественный кинофильм “Черный бизнес”!»

— А у вас во «Вчерашних заботах» фактографическая ошибочка есть, — с китовым выдохом вдруг проговорил В. В. — На «Железняке», когда там зверинец был, капитаном работал Хрыжановский, его даже «тигриным капитаном» прозвали. А Хетагуров старшим помощником был. В интервью он просто расхвастался…

Около двух ночи пошел проведать своего подопечного Митрофана.
Тьма, снег метет, мороз, все тараканы на камбуз убежали, в машине потек масляный коллектор, море вокруг все запаршивевшее, заструпевшее (как все-таки будет от «струпьев»?) льдом, который во тьме выглядит особенно зловеще.
Митрофан рассказывает, как в шестьдесят шестом году они подобным образом закуковали на Енисее. Приехали в гости на двух собачьих упряжках якуты, напились, ясное дело. Затем более трезвые уложили мертвецки пьяных на сани, сцепили упряжки цугом и укатили. Но вожак той упряжки, хозяин которой был мертвецки пьян и которого увезли, всего этого дела не понял и остался возле судна, ожидая владыку. Трое суток кружил вокруг по льду и так выл, что его решили пристрелить, ибо слишком действовало на нервы. И начали по нему стрелять, но он прятался за торосы и все-таки не уходил. И выиграл Игру пес! Проспавшийся хозяин хорошо знал своего зверюгу и вернулся за ним. Вот это была встреча!
И в Айонском ледяном массиве я вспомнил индийский рассказ Киплинга «Мятежник Моти Гадж»: о слоне и беспутном махауте Тиссе, а читал его лет сорок назад.

К одиннадцати утра ветер порывами двадцать один метр в секунду. Руль самопроизвольно пошел на левый борт и стал на ограничитель.
В. В. отправляет меня на корму смотреть за положением льдин. Он решил попробовать поработать вперед полным, чтобы освободить перо руля — лучше погнуть лопасти винта, нежели свернуть баллер. Надеваю тулуп, опускаю уши шапки. Палубы — каток для мирового первенства по танцам на льду. Простывший металл. По нему струит поземка. До чего же злобен металл, когда простынет, — каждый поручень, угол, траповая ступенька хотят тебе изменить. Осторожно надо, уважительно к озлобленной стали.
Ветром сносит к фальшборту. Как хватил морозного воздуха, так сразу схватило любимый зуб — хоть волком вой. За бортами на льдинах снег закручивает танцующими джиннами.
Вот влипли-то!
На корме с трудом включаю замерзшую трансляцию, докладываю, что прибыл на наблюдательный пункт. Описываю картинку, которая сложилась под кормой.
Для того чтобы ее разглядеть, пришлось лечь на палубу плашмя и высунуть голову за леера. Корма-то скошена к рулю и винту — прямо вниз ничего нужного не увидишь. И вот, раскорячив ноги, цепляясь за стойки лееров, нависаешь над ледяными сталагмитами и сталактитами.
Самую близкую и опасную для руля и винта льдину называю для себя «гриб-стоматит». Это ледяная скала, подножие которой явно влезло в лопасти винта. Поверх вертикального ледяного осколка, весом тонн в двадцать, каким-то чудом взгромоздился плоский — вот и получился гриб. А «стоматитом» назвал из-за омерзения к этой льдине. Она опасна. Последняя слабая надежда: есть метра два чистой воды между баллером и нагромождением льда.
В. В. начинает работать передним. По тому, что на лед выплескивает зеленая струя воды, понимаю, что винт провернулся, преодолел, раздробил подножие «гриба». По направлению струи легко определить, куда смотрит перо руля. Судно уже дрожит — набирает полные обороты. Струя все еще идет не прямо за корму, а влево под крутым углом — значит, руль продолжает лежать на левом борту. Отодвинувшиеся метра на полтора под напором струи льдины шевелятся, лезут друг на друга и переходят в контратаку — рушатся в освободившееся пространство, топят одна другую, лезут в винт. Это сразу чувствует машина — обороты падают. Воображаю, как В. В. сейчас сжал челюсти. Но продолжает работать вперед полным. И побеждает — зеленая кипящая струя отходит к диаметральной плоскости, — перо руля вышло из заклинивания.
По трансляции рекомендую убавить до малого и все время так работать. Очень хочется рвануть в жилье. Из носу льет, глаза слезятся от ветреного снега, перчатки промокли, сердце бьется, хвост трясется. Но нужно еще понаблюдать за «грибом». Что получится, если махина обрушится под корму, а винт вращается? Неуверенности, неуверенности, неуверенности… Первый раз я в такой сложной ледовой ситуации. Правильно ли мы занимаемся всей этой самодеятельностью? Каждую секунду надо принимать решения, и каждое решение может быть аховым.
О том и говорим, когда на корму приходит В. В. Он в любимых стоптанных до основания ботинках и без перчаток. Перчатки не надевал ни разу в жизни. Здоровенные лапы спокойно ложатся на злобный металл лееров. Ворот распахнут, шапка на затылке. Вот пижон! Забыл, как валялся в полубреду с воспалением легких. Не верится человеку, что стукнуло пятьдесят три и пора беречься.
Не учат нас стареть. Когда-нибудь будут учить. Этому надо учить начиная со школы — очень сложное и трудное дело старение.
Спускаемся в румпельное отделение. Красавица английская рулевая машина. Щеголеватая чистота и блеск везде. Чувствуется властный и знающий хозяин — Октавиан Эдуардович.
А вот и он сам является. Видок невыспавшийся.
Спрашиваю:
— Плохо спалось?
— Нет. Просто допоздна армянское радио слушал.
— И что армяне говорят?
— Они утверждают, что наша жизнь дорожает, так как не является предметом первой необходимости. Остальное забыл.
— Помолчите, — говорит В. В.
Стоим, молчим, глядим на указатель положения руля. Руль «дышит» — ходит с борта на борт градуса по два. А что получится, если застопорить двигатель? Плохо получается. Через минуту руль уходит до ограничителя на правый борт. Это сразу навалились на перо льдины и отжали, и теперь хотят скрутить баллер.
Продолжаем стоять, молчать и глядеть на указатель положения руля с полной серьезностью и сосредоточенностью.
Вдруг В. В. прыскает себе в огромную ладонь, а потом уже откровенно хохочет и тычет в нас с Октавианом пальцем:
— Знаете, кого мне напомнили? Была у меня кенарша, Венашкой назвал — от Венеры. Очень красивая канареечка, соблазнительное существо. Ну, кавалера надо. И не простого, а тоже красавца и Аполлона. Привез из Лондона джентльмена — десять фунтов не пожалел… Скрутит нам руль, как пить дать!
— И чем же мы на ваших кенарей похожи? — с некоторой готовностью обидеться спрашивает стармех.
— А вот моя красавица обожала в зеркало глядеться. Сидит перед зеркалом часами и глядит на себя — наглядеться, налюбоваться не может. Точно как мы на твою рулевку сейчас пялимся. Привез я ей лондонского джентльмена за десять фунтов. Моя красавица его и близко не подпускает. Лупит по башке почем зря — пух летит. Отлупит, сядет перед зеркалом и опять на себя любуется. Ладно. Привез другого красавца, из Венеции, — двадцать тысяч лир не пожалел. Тоже лупит и отвергает, так сказать, на корню. Что делать? Поехал на толкучку у Сытного, купил пару рябых и зачуханных кенарей — только парочкой хозяин отдавал. Уродины — не дай бог со сна увидеть. Моя Венера сразу в рябого влюбилась и прямо голову потеряла. Шекспир да и только. Роман. Народила точно таких же рябых идиотиков. Греть греет, но, лахудра, не кормит по-человечески. Только сидит и глядит на них, разглядывает очень внимательно, головку в разные стороны наклоняет и сама, видно, удивляется своим рябым идиотам. Потом улетела обратно к зеркалу и обратно собой любоваться начала. Что делать? Подложил ее детишек зачуханной кенарше, растрепе. Оказалась замечательная мать! Всех выходила…
— От ваших ассоциаций начинает Институтом Сербского попахивать, — замечает Октавиан Эдуардович.
Каждое движение льда за бортом отзывается в румпельном отделении глухим эхом.
— Пойду-ка я в отпуск к чертовой матери сразу после этого рейса, — решает В. В. — И никакой весны дожидаться не стану. А сейчас — утро вечера мудренее. Партию?
Дело о козле.
— Кажется, у американцев существует обычай играть в карты приговоренным к смертной казни, — говорит Октавиан Эдуардович. — А мы будем играть в козла.
Гуськом вылезаем из румпельного.
Низко над судном проходит самолет, связь не открывает. Значит, случайно над нами пролетел.
Вспоминаем, что костяшки домино украли в Певеке школьники, когда были у нас на экскурсии.
Октавиан Эдуардович отправляется вытачивать из эбонита костяшки — он любит ручную ажурную работу;
Воруют на стоянках с судов всё. Головки проигрывателей, пепельницы, электролампочки, даже дурацкие рублевые шашки. И перед приходом в порт помполит очищает красный уголок от этих драгоценностей и прячет под замок.
В Певеке, когда разгрузка закончилась и чужие покинули судно, комиссар открыл культмассовые сокровища. И тут обрушилась экскурсия любознательных школьников. Мы им рассказывали разную морскую чепуху, напоили чаем с конфетами — приятно было глядеть на мальчишек и девчонок. А они сперли кости. Далеко пойдут ребята.
Двадцать шестое сентября. В дрейфе, в ожидании околки и проводки.
Ночью заштилило. Солнце с четырех утра по судовому времени. Ясность в атмосфере. Лед от горизонта до горизонта сторосился. Торосы невысокие — метров до двух, но их гряды охватывают три наших судна концентрическими дугами. Будто попали мы в пасть белого сверхгигантского кита.
Снег возле торосов начинает таять с солнечной стороны.
Синие тени.
Использовал потепление, чтобы помыть в каюте окна с наружной стороны. Стекла покрыты коркой соли. Мыл горячей водой. И сразу все в каюте засверкало от ворвавшегося солнца. Великолепная штука — вымыть окна! Великая штука — солнце!
Меня, каютного домоседа, не способного вытащить нос из книги или газеты, вдруг повело на палубу. И мало того, я, обнаружив на полубаке лопату, принялся сбрасывать снег с палубы за борт.
Снег так блистал, что пришлось сходить за темными очками.
Как замечательно лопата подрезает плотный снеговой наддув, как она приятно скользит по ледяной корке, покрывающей сталь под снегом, как снег весело летит за борт…
Несмотря на штиль, давление льда на корпус остается сильным. Руль продолжает перекидывать с борта на борт.
Решили, что ждать освобождения из ледовой темницы раньше чем через неделю бессмысленно, но ершиться следует, и о себе напоминать тоже следует.  
   
РАДИО ПЕВЕК НМ ПОЛУНИНУ КОПИЯ ЧЕКУРДАХ КНМ ЛЕБЕДЕВУ УЖЕ ПЯТЬ СУТОК ПРОДОЛЖАЕМ СТОЯТЬ ОЖИДАНИИ ЛЕДОКОЛА ТЧК КОГДА МОЖЕМ РАССЧИТЫВАТЬ НА ОКОНЧАНИЕ РЕЙСА НЕОДНОКРАТНО НАМИ УКАЗЫВАЛОСЬ НА ПРОВОДКУ СУДОВ ВНЕ ОЧЕРЕДИ ДОЛЖНО ЖЕ БЫТЬ КАКОЕ-ТО ПЛАНИРОВАНИЕ = КМ МИРОНОВ

Текст сочиняли вместе.
Не думайте, что составить РДО на море — дело простое. Тут полно сложнейших и тончайших нюансов. Чрезвычайно опасно раздражить начальника, от которого зависишь. Но в то же время надо выказать ему свою твердость. Нужно быть еще более скупым на количество слов, нежели даже в стихах. Лишние слова толкуются адресатом как утрата тобою невозмутимости, хладнокровия, спокойствия. Очень трудно сбалансировать правдивость информации и количество утаенности. Вот вокруг вашего судна началась ледовая подвижка и сжатие. Coобщать об этом начальству? Тут без пол-литра не разберешься, тут закон «пиши, что наблюдаешь» никак не подходит. Ибо можешь начальство испугать (или вспугнуть!). Оно возьмет да и решит: если у них сильное сжатие, то и посылать к ним сейчас ледокол смысла нет — он там сам застрянет. Пущай, голубчики, кукуют, а мы тем временем выведем тех, кто близко к открытой воде болтается…

ПЕВЕКА HP 2726 85 27 0915 ТХ КОЛЫМАЛЕС KM МИРОНОВУ ПОНИМАЕМ ВАШЕ НЕУДОВОЛЬСТВИЕ ОЗАБОЧЕННОСТЬ ТЧК ГЛАВНАЯ ПРИЧИНА ЗАДЕРЖКИ КРАЙНЕ НЕБЛАГОПРИЯТНАЯ ОБСТАНОВКА ТЧК ОПЕРАТИВНЫХ ВОПРОСАХ ШТАБ СТРЕМИТСЯ ВЫБРАТЬ РЕШЕНИЯ БЛИЗКИЕ ОПТИМАЛЬНЫМ СОЖАЛЕНИЮ ПРИ ЭТОМ НЕКОТОРЫЕ СУДА ОКАЗЫВАЮТСЯ НЕВЫГОДНОМ ПОЛОЖЕНИИ ТЧК НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ПРИЧИНЕ СЖАТИЯ ДВИЖЕНИЯ ВАШЕМ РАЙОНЕ НЕТ ВООБЩЕ ТЧК УЛУЧШЕНИЕМ ОБСТАНОВКИ ПОДХОДОМ СИБИРЬ АДМИРАЛ МАКАРОВ ПЕРВЫМ ЗАПАД ПЛАНИРУЕТСЯ ТХ ЛЕОНИДОВ ТХ ШУХОВ ИДУЩИЕ КОЛЫМУ ГДЕ НАВИГАЦИЯ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ БЛИЖАЙШИЕ ДНИ ТОЛЬКО ЗАТЕМ ВАША ПРОВОДКА ТЧК ПРОШУ ОБЪЯСНИТЬ ЭТО ЭКИПАЖУ НАБРАТЬСЯ ЕЩЕ ТЕРПЕНИЯ ПОСКОЛЬКУ ВПЕРЕДИ ШИРОКОЙ ДОРОГИ НЕ ВИДНО = 270916 НМ ПОЛУНИН

Такие вот дела. В непривычном многословии радиограммы, в «оперативных решениях», «оптимальных вопросах» и прочих оборотах сквозит неуверенность штаба и даже, пожалуй, растерянность.
С шуточками, но начинаем поговаривать о зимовке.
А когда остаешься один, юмор исчезает. Бесит и пшенная каша, и то, что за весь рейс так и не удалось добиться от буфетчицы занавески на дверь. Дверь каюты я по непонятной своей привычке не закрываю в дневное время. И самое удобное мое место на койке просматривается любым проходящим по коридору надстройки моряком. И бесит уборщик-курсант-матрос-практикант-декадент: возится в коридоре по утрам полтора часа, хотя приборку можно сделать за десять минут, сачкует: после пылесоса тяжелая работа на палубе ожидает его.
А за иллюминатором садится в суровые льды солнце. И ропаки, торосы засветились розовым, превратились в стаи розовых фламинго. Удивительна эта нежная розовость на стылом океане.

20.30. Веселый голос первого помощника по трансляции: «Сегодня новый художественный кинофильм “Трын-трава”!»

Среди розовых фламинго скользит песец. Они уже не боятся судна, бродят под бортами, посматривают вверх. Много чаек, самые разные. Но и песец и чайки кажутся менее живыми, нежели эти розовые фламинго. Вру, конечно. Нет ничего более живого, изящного, хищно-кокетливого, нежели песцы.
Своих прозаических слов и талантов не хватит, чтобы передать впечатление, когда следишь за песцом, приближающимся к судну по вздыбленным льдам. Обопрусь на Багрицкого. Правда, он это про соболей писал, а не о полярных лисичках:

Бежать, бежать, бежать,
Кружиться, подниматься.  
Скользить, лететь, скакать.  
Опять, опять, опять!..

Иногда неожиданно возникший на ледяной глыбе песец напоминал мне женский голос, заплутавший в торосах. Должны же здесь, в ледовом океане, бродить женские голоса, если нас кто-то ждет.
И еще кажется, что песцы чувствуют людские любующиеся ими взгляды и начинают изящничать уже специально — возьмет и застынет на гребне тороса, согнув и поджав переднюю лапку. Мордочка повернута к ближайшей чайке. Хвост пышный, легкий — по ветру. Стоит существо неподвижно, а в этой неподвижности и скользит, и летит, и кружится, и поднимается.
Они еще не абсолютно белые, еще не закончили линьку, серебрятся, грязноватые иногда, роются в отбросах, жрут все, что валяется на льду вокруг судна. Их следы покрывают снег на льдинах сплошь. Веселее с ними жить в дрейфе. Да вот еще и кто-то из хороших актрис поет по радио Окуджаву, про коня, который притомился и не знает, куда ему ехать вдоль красной реки.
И на этом заканчивается очередной день — бело-желтое солнце падает под аспидно-сизый лед, улетают фламинго и шуршит, шуршит, шуршит по стеклу иллюминатора жесткий снег, поднятый ветром со льда.

«27.09. В дрейфе, в ожидании околки и проводки. Температура -5°. Сжатие».
Повторная шифровка: в Красном море наше судно заметило шлюпку, осветило ее прожектором, чтобы выяснить, не нуждаются ли люди в помощи. Получили в ответ очередь из автомата по мостику.

Ледокол «Капитан Сорокин», пробиваясь к нам, потерял лопасть и сам теперь кукует. С вертолета, который взлетел с «Владивостока», сообщили, что сам «Владивосток» затерт льдами, движения не имеет, дрейфует вместе с «Тайшетом», который продолжает принимать воду и вот-вот булькнет. Вертолет наведался, чтобы осмотреть с верхотуры положение нашей троицы. Вызвал его «Леонид Леонидов», который получил два тяжелых навала торосов в корме, в результате чего ему искорежило руль. Про картошку они больше вообще не упоминают — замерзла картошка в необогреваемых трюмах. Температура -10°. Мы с В. В. пьем чай и рассказываем анекдоты. А что еще делать-то? «Сибирь» ушла обратно к «Капитану Сорокину», чтобы помочь ему обрезать или заменить лопасть. Раньше трех суток не вернутся. Во влипли!
С «Шухова» по льду пришли двое матросов, принесли кинофильмы на обмен. Хвастались тем, что уже поймали и убили шесть песцов. Какие у них при этом были мерзкие морды — какие-то воспаленные от кичливого хвастовства и все еще неудовлетворенной жадности.

28.09. «Владивосток» вроде взял на усы «Тайшет» и пытается вытащить его к Певеку, но дело идет туго. «Сибирь» к «Сорокину» не дошла, сама легла в дрейф — ремонтируют какую-то трубу. Пасмурно, серо, мерзко. И огромные торосы под кормой. Винт проворачиваем валоповороткой. Начал рассказ про Аркадия Аверченко. Давно его обдумывал. Начал с середины — с очереди за пивом, когда Аверченко восхищается тем, что у всех люмпенов-алкоголиков в руках по огромной сетке с апельсинами.

Хемингуэй гонялся за сравнениями в своей прозе и уничтожал их с той настойчивостью, с какой я гоняюсь за комарами, но редко уничтожаю как свои сравнения, так и комаров, — не хватает воли, и удачи, и ловкости. И долгое время меня беспокоили метафоры. Какое-то внутреннее ощущение требовало ограничиваться прилагательными. И даже из прилагательных выбирать только одно — самое точное. Но это внутреннее самотребование наталкивалось и на такое же сильное сопротивление. Если ты не ищешь сравнений специально, если они сами тушканчиками прыгают из-под пера, то почему не давать им, бедным и милым, рождаться на свет?
И вот получил недавно письмо умной и талантливой читательницы. А может, она и про писательство думает, хотя от талантливого письма до писательства путь такой же длинный, как от меня до Толстого. Она объясняет свою тягу к сравнениям с проницательностью и глубиной необычайными: «Зачем тянет… Наверное, чтобы выразить переплетение ощущений, пересечения миров, блуждания души».
В яблочко!
И потому не буду больше бояться сравнений.
И все дела.

20.30. Веселый голос первого помощника по трансляции: «Сегодня новый художественный кинофильм “Чудо с косичками”!»

Начал читать Грэма Грина «Проигравший получает все». И сперва пришел в восторг. И решил обязательно писать «Столкновение в проливе Актив-Пасс», взяв материалы по аварии у транспортной прокурорши и Юры Ямкина. И даже сочинил первую фразу и записал ее: «Когда человек заходит в одиночестве слишком далеко, он перестает пытаться выйти из него. И правильно делает. Ибо это значило бы возвращаться, а следует идти только вперед».
Закончил читать Грина в состоянии обалдения. Это же надо! Грэм Грин печатает хиленькую, из пальца высосанную чушь о бухгалтере, миллионере и рулетке в Монте-Карло.
А вот прошлый, сильный, мудрый, спокойный Грэм Грин:
«Если нельзя закончить книгу на одре смерти, то любой конец будет приблизительным…» Сам он часто заканчивал книги и на неудаче, провале судьбы, почитая такое, вероятно, одним из вариантов смерти героя.
«Сегодня наш мир как-то особенно падок на любую жестокость. Уж не тяга ли к далекому прошлому — то удовольствие, с которым люди читают гангстерские романы и знакомятся с героями, ухитрившимися упростить свой духовный мир до уровня безмозглых существ. Мне, понятно, вовсе не хотелось бы вернуться к этому уровню, но когда видишь, какие бедствия и какую угрозу роду человеческому породили века усиленной работы мозга, — тянет заглянуть в прошлое и установить, где же мы сбились с пути».
Скромное желание было у Грина: пробрести сквозь Африку без карты и найти пунктик, с которого человечество потеряло след истины и зашагало в чащобу мрака. И он пошел через Африку искать во мраке исток сегодняшнего тупика. И пришел к книге «Проигравший получает все».

29.09. После ночного, тяжелого, густого, морозного тумана все снасти обросли седым инеем.
Получили РДО из пароходства. Теперь предупреждают о многочисленных случаях пиратства в Малаккском проливе. Инструктируют о порядке вызова быстроходных полицейских катеров. Куда катимся?

20.30. Веселый голос первого помощника по трансляции: «Сегодня новый художественный кинофильм “Нападение на тайную полицию”!»

30.09. Айонский ледяной массив, в ожидании околки и проводки. Температура -3°. Сильное торошение.
Вчера две утки убились, ударившись о рангоут. Мандмузель возмущена тем, что повар не умеет обрабатывать дичь. Надо было уток положить сперва в кипяток, потом ощипать, а повар ободрал перья вместе с кожей.
Нынче сняли с трюма полуживую, замерзшую утку. Матросы посадили ее на диван в лоцманской каюте, обогревают.
В. В. смотрит на утку, восторженно сияет ясными глазами под седым непокорным коком, говорит: «Хорошенькая какая!»
Ночью видели на западе зарево прожекторов полупроводника, то есть ледокола «Владивосток».
«Сибирь» отремонтировалась и прошла за сутки четыре градуса долготы.
Песцы порхают по сугробам с грацией то ли бабочек, то ли девочек из первого класса балетной школы. Когда над ними низко пролетают чайки, песцы останавливаются и задирают хищные мордочки к небесам.
Василий Иванович записал на магнитофон разговор штаба с ледоколом «Адмирал Макаров». Мы с В. В. прослушали запись. Хотя начальники разговаривали хитроумно и конспиративно, но стало ясно, что принято решение вытаскивать нас не на запад, а обратно на восток — всю троицу: «Леонидова», «Шухова», нас. Вытащить в безопасное место и бросить там до второго пришествия. Короче: идти нам домой югом — через разные там Сингапуры и Суэцы. Решили пока не сообщать об этом экипажу.

Лазал в трюм № 1 — для обновления привычки к высоте. Что-то в окружающей ситуации велит мне потренироваться, какая-то интуиция работает.
Когда слезал по обледенелому скоб-трапу, то обнаружил некоторую дрожь в коленках. А ведь когда-то мы расхаживали по карнизу пятого этажа в училище и поднимались на пятый этаж по канату, чтобы выкрасть закрытый в кубрике футбольный мяч.
Спустился нормально.
Один в огромном трюме.
Как здесь обостряется ощущение ледового давления на судно, хотя в трюме было мертвенно тихо. Только изредка скрип стали. На паёле в углах трюма снеговые сугробы-наддувы.
Осмотрел и проверил швы электросварки на треснувших шпангоутах и стрингерах. Мощные рубцы и аккуратные. Еще раз поклонился мысленно рабочим рукам певекских сварщиков.

В 14.00 над нами прошел вертолет с «Владивостока». Поговорили с разведчиками-гидрологами. «Владивосток» продолжает откачку воды из «Тайшета», который едва держится на плаву. «Сибирь» и «Адмирал Макаров» идут с запада, имея на усах по одному судну. Лед такой, что буксирные троса рвутся по два раза за вахту. С вертолета еще сообщили, что нам следует ожидать сильного сжатия от норд-вестового ветра.
Благодарю гидрологов за добрые (в кавычках) вести. Разведчики — молодые славные ребята. Были у меня в гостях в Певеке. Разговаривали «за политику», то есть о бедламе вокруг. И вот они прилетели, чтобы поболтать с нами с небес. Передают привет от Леонида Мурафы.
Я: «Чего с вашими приветами делать? Вытягивайте нас отсюда! Мы уже заплесневели!»
С небес: «Вы не одни так припухли! Восемнадцать судов кукует!»
Я: «Нам от этого не легче!..»
Кажется, в твердыне слов «на миру и смерть красна» обнаруживается трещина. Плевать мне на мир. Своя кожа ближе к своим костям.
Перечитал «Песню в подарок друзьям» Мурафы. И отправил ему радиограмму с просьбой отнестись к стихотворству серьезно, тренировать руку, пробовать и прозу. Проявил такую заботу, вероятно, потому, что представил первым исполнителем «Песни» Володю Высоцкого. С каким широким издевательским размахом он ее споет! И как ему понравится текст, ежели сам он написал:

Когда я спотыкаюсь на стихах,  
Когда не до размеров, не до рифм,  
Тогда друзьям пою о моряках,  
До белых пальцев стискивая гриф.

В. В. (когда мы проиграли четыре партии в козла стармеху с помполитом): «И шутки ваши дурацкие! И игра ваша дурацкая — вторая по глупости после перетягивания каната!» Это он пар выпускал от злости на мою козлиную бездарность. Да, проиграть четыре раза подряд из-за тупости партнера не сахар. Особенно если сам ты ас по козлу.

Здесь позвольте заняться плагиатом. Зачем, право дело, мучиться, описывая происходящие у нас за бортом в узкой извилистой полынье природные процессы, коли они уже сформулированы авторами атласа ледовых образований?
Итак, верхний слой воды в полыньях вокруг наших трех судов явно охладился уже до температуры замерзания и в нем начали интенсивно образовываться ледяные иглы — мелкие, продолговатые, мать их в душу, кристаллы, имеющие, черт бы их всех побрал, форму пластин, взвешенных в воде, в черной, вязкой, мерзкой воде. Образование этих кристаллов происходит, увы, не только у самой поверхности, но и распространяется на некоторую глубину. А так как вода в полыньях находится в спокойном состоянии, то происходит интенсивное — прямо на глазах — увеличение количества этих ледяных игл, и они быстренько образуют ледяное сало. А так как вдобавок ко всему с низких небес падает пушистый снег, то он на этих скоплениях ледовых игл не тает, образуя вязкую массу снежной каши, называемую снежурой. Из снежуры рождается шуга — скопление рыхлых, пористых, белесоватого цвета комков льда, которые плотно заполняют полыньи. А суток через трое, если температура упадет еще на четыре-пять градусов, все это схватится в один монолит, и наше дело будет табак.

Пока на судне никто ни разу не спросил меня о том, «как пишутся книги» или «сколько вы получаете за сценарий?».

«31.09. В дрейфе, в ожидании околки и проводки. Температура -5° . Сжатие. В трещинах интенсивное становление молодого льда. Пурга».

Хочется, как во времена капитана Воронина, залезть на мачту с биноклем, высмотреть щель в полях и вести, вести, вести судно из западни; взломать неподвижность, драться. Все-таки чем-то это полезный рейс. Впервые я как следует понял бессильное бешенство людей, завязнувших во льдах в тридцати милях от чистой воды: и всё! — закуковали. И торжествующую радость сибиряковцев понял, когда они под парусами вытащили пароход на свободу. И челюскинцев часто вспоминал. Какая у них должна была быть слепая и жаркая злоба на этот бесстрастный, тупой лед!.. Найти, высмотреть разводье! Форсировать машину и бить, бить с полного хода!.. Но все это фантастика и ерунда. И разводий нет, и никто нынче не разрешит в одиночку рубиться во льдах.

«02.10. 01.50. Подошел ледокол “Адмирал Макаров”, произвел околку, последовательно дали самый малый ход вперед, средний, полный.
02.30. Освободили перо руля от льдин, включили электродвигатель, соединили рулевую, осторожно провернули, повреждений не обнаружили.
03.00. Начали движение за ледоколом.
03.40. Застряли во льду, развернувшись носом на чистый ост. Стоим в ожидании ледокола, который ушел, не объяснив куда».

Всего сорок минут шевеления!
А тут еще на «Толе Шухове» опять поймали песца («со бачку», по выражению Митрофана, — на его вахте дело было). Отпустили на лед сетку с приманкой и вздернули на борт, когда песец на сетку забежал. Убили каким-то дрекольем — ради шкурки? Но песцы еще не отлинявшие. Из дикости и мерзости? От скуки дрейфа? Как когда-то линчевали матросики акул в Южной Атлантике? Но акула все-таки акула, а полярная беззащитная и доверчивая лисичка — и на нее с дрекольем бросаться? Если бы еще поймали, чтобы поразвлекаться и в зоопарк отвезти…
«Плавная текучесть силуэта» у песцов. Так искусствоведы говорят о высшего качества майолике, которая родилась когда-то на далеком острове Майорка.
Удачный опыт ловли и убийства песцов на «Шухове», их, так сказать, почин, подхватили уже и на «Леонидове». Но первенство держит первооткрыватель с детским именем: каждый день несколько штук.
Бессильная ненависть к бездумным и бездушным людям.
В. В., у которого любовь к птицам и вообще живому зверью в крови, тоже переживает.
Конечно, полярные лисички не ангелы. И переполнены противоречиями. Например, безобразно ленивы, но бесовски хитры. Они умудряются даже чаек ловить. С полярных зимовий тащат все, что попадается, даже детские игрушки. Детскими игрушками потом играют песцовые детеныши — в мячик например. Страсть песцов к воровству отмечал еще Витус Беринг. Они ему здорово плешь переели. И с тех пор не перевоспитались. Клептоманы своего рода.
Но если взять из логова-гнезда детенышей, то они потом легко привыкают к людям, ластятся к человеку и уже никогда не пытаются убежать.
Взрослые дерутся из-за нор до полного изнеможения — как когда-то мы с братцем. Выбившись из сил в драке, противники лежат друг с другом рядом и время от времени кусаются, набирая полные пасти пушистой шубки противника.
Известно, что песцы следуют за белыми медведями в надежде подхарчиться объедками. Но тут им бывает тяжело, потому что медведи спокойно переплывают любую полынью, а песцы плавать не умеют, и им приходится совершать многомильные обходные маневры вокруг полыньи, чтобы опять выйти в кильватер мишке.
Увы, они каннибалы. Спокойно могут сожрать соплеменника, если он попал в капкан и не может сопротивляться.
Мы с В. В. горды тем, что никто с «Колымалеса» пока не последовал примеру «Толи Шухова» и попыток ловить песцов у наших людей мы не замечали.
Наоборот. Последнюю пойманную утку матросское вече решило выходить. Утка ничего не ела. Перетащили ее под полубак, сделали просторную клетку, поставили обрез с водой, давали кусочки мороженой рыбы. На третьи сутки утка стала есть и кусаться, если просунешь палец.
И всех это радовало, а избиение песцов на «Толе Шухове» бесило, ибо в ледовом дрейфе они украшают жизнь каждым появлением. И вечный спутник детства Сетон-Томпсон укутывал полярных лисичек своей добротой и нежностью.
Но как остановить варварство шуховцев?
Песцов же с каждым днем становилось все больше. Они десятками кружили вокруг судов, и цепочки их следов на снегу напоминали изысканные кружева.
И тут я вспомнил фразу из письма Сталина де Голлю:
«В военной дипломатии, если надо, следует использовать не только Дарлана, но и черта с его бабушкой».
Никаких корреспондентских удостоверений у меня не было, но зато был опыт лжесвидетельства, то есть я в жизни выдавал себя и за доктора, и за оперуполномоченного в поезде Воркута — Москва, и даже за разведчика типа Маты Хари в Нью-Йорке.
Я сказал В. В., что гарантирую прекращение браконьерства на «Шухове» за пять минут. И вышел на связь по радиотелефону с «Шуховым», попросил капитана. Вахтенный помощник сказал, что капитан отдыхает, хотя было около пятнадцати часов. Я попросил капитана поднять и вызвать к рации, потому что его просит на разговор специальный корреспондент «Литературной газеты», «Комсомольской правды» и журнала «Советская природа».
Перед этой акцией я все-таки попросил у В. В. рюмку водки для укрепления духа, ибо наглое вранье — штука, требующая сильных психических напряжений, а разговаривать следовало спокойным, будничным тоном.
Капитан «Шухова» пробудился и на связь вышел.
Я ему опять представился всеми выдуманными титулами и сказал, что нахожусь здесь по специальному заданию редакций, чтобы наблюдать за отношением моряков к животному миру советской Арктики и что охота на песцов в летне-осеннее время здесь запрещена и карается по статье сто пятой дробь бис восемь Уголовного кодекса СССР — лишение свободы на срок до десяти лет. И поинтересовался тем, знает ли капитан, что за последние сутки его подчиненные поймали и убили девять песцов? Он сказал, что и понятия об этом не имеет. Это была полная чушь, ибо самый идиотический капитан знает обо всем на судне. Я сказал, чтобы он немедленно отобрал шкурки убитых песцов или их тушки, составил акт о происшедшем, шкурки и тушки с описью заложил в рефрижератор и что на Зеленом Мысу, куда он следует, его уже ждут представители соответствующих властей, предупрежденные мною о безобразном избиении животных его людьми. А убитых песцов там примут по описи. Браконьеров же я рекомендую ему наказать своей властью сразу, сейчас, потому что тогда ему будет легче выкручиваться из скандала на Зеленом Мысу.
Прямо скажем, капитан теплохода с детским названием перепугался здорово. И заверил, что все меры будут немедленно приняты.
Я чувствовал себя Суворовым в Измаиле.
И даже выиграл у В. В. три раза подряд в шеш-беш.
Он расстроился. И я, чтобы не мозолить ему глаза, решил обойти судно. Было около двадцати двух часов. Не мешало поглядеть под корму: что там с льдиной-стоматитом и прочими прелестями?
Тьма, метель, скользкая сталь, мертвая пустынность верхней палубы — и вдруг свет в машинной мастерской в кормовой надстройке. Чего это там ударники комтруда делают в такой поздний час?
Вхожу в мастерскую и вижу Володю — нашего старшего рулевого, бывшего подводника, с которым мы в силу этого находились в особенно хороших отношениях, отличного парня и специалиста. Он заканчивает сооружение именно такой сетки-ловушки для песцов, какую изобрели на «Шухове». А рядом сидит и влюбленно смотрит на бывшего подводника наша дневальная. Это ей в подарок он, вероятно, собирался ободрать линючего песца.
Не надо иметь большого опыта работы с людьми, чтобы знать: не шуми на мужчину, не грози ему, не делай даже замечания, если в этот момент смотрит на него влюбленными глазами женщина. Получишь в ответ отчаянную дерзость, которая только подорвет твой авторитет. Потому я попросил Владимира Петровича помочь мне осмотреть лед под кормой. Пускай он мне посветит фонариком, а то рук не хватает.
На корме я ему сказал пару ласковых и велел немедленно сеть-ловушку уничтожить, ибо мы только что имели тяжелый разговор с капитаном «Шухова», и если теперь с «Шухова» заметят, что мы сами занимаемся этим же грязным делом…

Он сказал, что все понял и дает слово подводника, что охотой на песцов заниматься не будет. И только одно просит, чтобы я не говорил ничего капитану. Я сказал, что все останется между нами.
Не надо иметь большого опыта, чтобы знать: отдав приказ, его исполнение следует проверить. Так как от злости во мне все кипело, то ложиться спать я не стал, почитал в каюте книгу англичанина Перри о белых медведях и через часок опять оделся и пошел на корму, хотя вылезать на палубу страсть неохота было.
Коллега-подводник сидел на корме, опустив на лед сетку-ловушку в полной темноте. Дамы, естественно, возле него уже не было. Заметив приближающуюся тень, он рванул по скоб трапу на кормовую надстройку. Я поднялся туда за ним, отобрал снасть, скрутил проволоку, на которой была растянута сеть восьмеркой, и сказал, что он получит свое имущество обратно, когда мы выйдем на чистую воду. Я был в таком слепом бешенстве, что этот здоровенный детина и не пикнул. Конечно, я мог бы сразу вышвырнуть снасть за борт. Но тут такой нюанс. Она была его имуществом, и мало ли для чего он ее сотворил? Поди докажи! И самовольничать в таком вопросе нам не положено. И потому я сказал, что храниться сеть будет до поры в моей каюте.
Конечно, я нажил врага, но что поделаешь, ежели иначе не просуществуешь на этом свете.
Еще на отходе в Ленинграде прозвучала во мне суконная, но полная правды мысль или фраза — черт знает: «Человек входит в коллектив через общий труд и личную ответственность». И каждый раз, когда я убеждался в том, что выполняю формулу на деле, во мне сквозь все тяготы начинала просвечивать радость обыкновенной жизни на этом свете и хорошее настроение в свою очередь помогало следовать этой суконной формуле…

В каюте засунул снасть в шкаф, чем весьма стеснил свои шмотки, и дочитал Перри. Мне кажется, автор не заглянул в медвежью душу, и потому книга скучна. Нельзя писать о звере только через его желудок.
Медведей в Арктике стало много больше, нежели еще десять лет назад. Это факт. И они уже наглеют — тоже факт. Значит, не совсем пустая затея вопли о сохранении наших младших или старших братьев. Эти вопли все-таки находят отзвук в очень и очень многих людях. И именно в добрых закоулках человеческих душ рождается эхо, а не в том месте, где живет страх наказания.
В этом рейсе первый мишка встретился у мыса Челюскина. Мчался от каравана панически, но — сукин кот! — успел на пути бегства еще нырнуть в какую-то прорубь, вынырнуть с чем-то съедобным и удрать за горизонт, держа это съедобное в пасти.
— Хороший зверушка! — сказал вечно хмурый второй помощник Митрофан.
Следующий мишка начал тоже с паники и бегства, но потом вдруг осадил себя на полном галопе, забрался на ропак и стал выть в нашу сторону, вытягивая шею и голову по-коровьи — вероятнее всего, выл он матерно.
И Митрофан сказал хмуро:
— Хороший зверушка… пока спит зубками к стенке.
Дальше в рейсе мы их перестали замечать и тем более считать — слишком жарко нам было на мостике.
А вообще профессионализм в какой-либо нелитературной деятельности очень опасен для литературы, очень! Он притупляет остроту восприятия, лишает удивления перед миром. Если тебе не интересен белый медведь и ты отворачиваешься от него, то это опасно…
В 14.30 обнаружили очередную неприятность: затоплена шахта лага. Естественно было предположить, что туда поступает забортная вода через деформированные сальники, но, слава богу, просто лопнул трубопровод от штевневого варианта лага. То есть вода поступала в шахту изнутри судна, а не из-за борта. Ладно, нам лаг понадобится еще не скоро, а осушить шахту — небольшая проблема, хотя и муторная для третьего помощника и стармеха.
Никто не знал, что навигация этого года окажется самой тяжелой за пятьдесят пять лет, что Индигирка, Яна, Колыма станут много раньше обычного, а Восточно-Сибирское море фактически не вскроется ни на сутки и мощные паковые поля будут толкаться в проливах Лаптева и Санникова и в августе, и в октябре…
Вот вам и долговременные прогнозы, и паутина полярных гидрометеостанций, и фото со спутников. Никто в восточном и западном штабах проводки не получал заранее предупреждений об экстремальных обстоятельствах этой навигации. Атомоходы спокойно ремонтировались, зализывая раны от зимних ямальских льдов и шумных высокоширотных экспедиций, а мы кантовались в Айонском ледяном массиве, наивно полагая, что еще пройдем на запад, и свезем игарские доски на теплое Средиземное море, и к ноябрьским праздникам шикарно ошвартуемся в Питере.
Октябрь — самое тяжкое для работы в Арктике время года.
И вот он наступил.

20.30. Веселый голос первого помощника по трансляции: «Сегодня новый художественный кинофильм “Дела сердечные”!»

У нас нет карт ни Чукотского моря, ни Берингова, ни Тихого океана, ни Охотского, ни Японского. В Певеке все комплекты уже разобраны: восемнадцать судов пошли вместо запада на восток. В 1955 году я проплыл этим маршрутом по географической карте СССР, но тогда, правда, мы в караване шли.
Каждый раз, когда я использую разрешение Октавиана Эдуардовича и моюсь в его ванной, то отмечаю увеличение количества голеньких и полуголеньких ню на стенках и даже на потолке. Зрелище, как я уже отмечал неоднократно, восхити тельное. Но меня интригует, откуда лютый враг консула Антония, запутавшегося некогда в сетях Клеопатры, пополняет свою коллекцию голеньких прелестниц.
Нынче, наконец, решился задать ему этот вопрос.
— Нет, нет, вы ошибаетесь, — решительно сказал Октавиан Эдуардович. — Количество, гм, девушек в ванной — константа. Просто рейс затягивается, и ваше внимание к этому загадочному вопросу мироздания резко возрастает.
Достаточно взглянуть на обнаженную девушку — бегло взглянуть (и не на идеально красивую), чтобы понять: в существе этом соединились все гармонии вселенной.
На такое мое восхищенное мнение никак не воздействует мой пол. Я неоднократно наблюдал тихое, благоговейное восхищение женщин перед совершенством юной девы. И это очень важно. Потому что если бы, предположим, петух мог мыслить так же глубоко и тонко, как я, то и он бы, возможно, высказал о девственной курочке, увидев ее обнаженной, такое же вселенско-гармоническое восхищение. Но я никогда не замечал, чтобы старая курица восхищалась молоденькой курицей-девушкой, а пожилые женщины способны на такой подвиг!
Последнее мое наблюдение бесспорно ставит человечество по интеллекту выше птиц.
Однако следует помнить, что любая дама любого возраста убеждена, что тайны ее телес есть (или были) самые замечательные тайны. Это отчетливо заметно по той презрительной снисходительности, с которой любая живая дама рассматривает фото глянцевитых красоток на развороте «Плейбоя».

Среди полученных писем есть одно стихотворное, автор — капитан танкера «Маршал Жуков» Алексей Иванович Антонов. («Маршал Жуков», систершип танкера «Маршал Бирюзов», тоже строился в Сплите.)

Ты расскажи и про ночные бденья, 
И как моряк находит вдохновенье 
В стихии и в себе самом. 
Мечтал и я когда-то пописать, 
О чем-то главном людям рассказать, 
Но не могу предать корявым мыслям лоску: 
Ведь двадцать с лишком капитанских лет, 
Увы, оставили свой след 
Не только в печени и в реденькой прическе. 
Ты на два года младше, ты еще мальчишка, — 
Еще есть время посидеть над новой книжкой. 
Достаточно тебе штормов и льдин. 
Пора травить, что выбрано, втугую. 
Теперь писать, писать напропалую. 
Пусть знают обыватели-невежды, 
Что все еще идут за Доброю Надеждой — 
Находятся такие чудаки! — 
Которые по волнам вечно бродят, 
Чего-то там в душе своей находят, 
Которым жизнь сидячья не с руки, 
Что есть еще летучие голландцы! 
И что у них меж жизнью и мечтой 
Еще не стерлись кранцы!

Во какие стихи наши капитаны пишут…

Наш экипаж представляет к этому моменту из себя то самое общежитие, в котором обыватели не в свое дело не суются, пороху не выдумывают, отчаянных передовых статей не сочиняют, а простенько себе живут и бездумно-степенно блаженствуют в безделье ледового дрейфа.
Встал в четыре утра. Туман, снег.
Поговорил с «Леонидовым». На вахте у них был старпом. Он работал четвертым помощником на «Воровском», когда в шестьдесят седьмом мы катали туристов в Арктику. Его лица вспомнить не смог.
Попугивают, опасно побаливая, правый локоть и шейные позвонки. Застудил? Как бы не хватанул остеохондроз. Спал в свитере, связанном из собачьей шерсти.
А если говорить честно, то инстинкт охоты — при взгляде на близко бегающих песцов — и у меня пробуждается! Как глубоко он сидит в нас со времен мамонтов. По науке, инстинкт — это то, что задает программу мозгу. Но где тогда этот самый инстинкт сидит, где он, подлый, расположен, — вне мозга? В желудке, что ли?
Люди раздражены на мою настырность в части запрета бить песцов.
Песцы же сразу учуяли возросшую степень безопасности: вокруг судна носится штук по десять зверей разом. Ребята кидают им за борт что придется, включая брезентовые рукавицы. Рукавицы песцы тоже, резвяся и играя, съедают.
В 11.30 на весте показалась «Сибирь». Она бьет канал для «Владивостока» и «Тайшета», из первого трюма которого беспрерывно откатывают воду.
«Сибирь» — нам:
— Господи! И как вас, «Колымалес», сюда, в самый центр ледового массива, угораздило и занесло?
— Вашими молитвами! Ледоколы завели! Сами бы мы и при большом желании такого не смогли!
— Что верно, то верно…
Сразу веселее стало, как только атомная махина возникла в ощутимой близости. Может, она нас и на запад протолкнет?
Потом подслушали диалог «Сибири» с «Адмиралом Макаровым».
Степан Осипович Макаров хладнокровно заявил:
— «Тайшет» пусть тонет, раз такое дело! Там «Владивосток» людей снимет. А вот этих вытаскивать срочно надо, которые здесь в массиве кукуют!
«Сибирь»:
— Если «Колымалес» сейчас поволоку на запад проливом Санникова, от них только ребра останутся! Идемте к «Хосе Диасу»!
И около часа ночи второго октября «Сибирь» с «Макаровым» протащили на восточную кромку «Хосе Диаса». В феерии прожекторов тащили, в таких световых эффектах, какие и не снились Скрябину в цветном кошмарном сне.
Я наблюдал феерию из каюты и слушал танго: «Счастье мое я нашел в этой дружбе с тобой…»
Концерт по заявкам педагогов — в честь Дня учителя.
В три ночи «Сибирь» вернулась и уволокла «Леонидова» — без шума, без лишних слов, уверенно и спокойно.
А к «Шухову» подошел «Макаров», чтобы взять его на усы. Ледобои начали с шуточек:
— «Шухов», а почему у вас красный огонь горит? Груз разрядный?
— Да, взрывчатка.
— В ящиках?
— Да, в ящиках.
— Чего же вы тогда тут столько времени торчите? Растащили бы ящики по ледку до кромки да и трахнули — и плыви на все четыре стороны!
Во время этого юмористического диалога «Макаров» приближался кормой к носу «Шухова», а мы пялились на них в бинокли. И явственно заметили, как «Макаров» трахнул кормой в скулу «Шухова». «Шухов» заорал:
— Вы мне дырку сделали! В районе названия!
— Не понял! Какое название?
— Дырка у нас, дырка! От вас дырка! Там, где название судна!
— Ну, коль выше ватерлинии, то это не дырка! Работайте вперед полным! Застоялись вы тут! Винтом отвыкли работать! И что у вас за веревка на бензеле? Это мышиный хвост, а не трос! Если не положите нормальный трос на бензель, я вас не возьму!
Прямо феодал на крепостную девицу орет, прямо, черт возьми, право первой ночи назад возвращается.
Два песца прыгали в привиденческом свете прожекторов по торосам.
Когда «Макаров» взял «Шухова» на буксир и поволок, то вдруг вспомнил про нас и почему-то даже извинился:
— «Колымалес», придется вам подождать здесь еще сутки! Простите уж и не обессудьте!
Странная вежливость.
С мурманскими ледокольщиками мы, балтийские моряки, конечно, тоже несколько чужаки, но за многолетнюю совместную работу и в силу относительной географической близости понимаем друг друга легче. С дальневосточниками дело хуже — отчужденность ощущается сильнее. Скажете, что за глупость? Моряки одной России, на одном языке говорят, одно дело делают и вообще «Владивосток далеко, но город-то нашенский»! Все правильно. А ведомственная отчужденность есть, есть особые взаимоотношения. И хотя давно суда всех пароходств плавают одинаково, по всему Мировому океану, но все равно для дальневосточников, то есть сынов Тихого океана, мы некоторым образом каботажники из Маркизовой лужи, а они для нас этакие чересчур привыкшие к своей удаленности и широким пространствам провинциальные супермены.
Высказал эти глубокомысленные соображения Василию Васильевичу. Он вздохнул и выдохнул еще более тяжко и длительно, нежели обычно:
— Северяне хорошие товарищи? Неужели вы до сих пор такой наивняк? В товарищи он верит! Прошлую навигацию «Алатырь» задержалась в Игарке — котел вышел из строя. Мороз уже тридцать. На ремонт сутки всего нужны были, но за сутки всё и вся разморозишь. Просили буксир, чтобы он пар на это время давал. Северяне заявили, что буксира нет, а есть только ледокол «Мелехов». Сколько буксир стоит, а сколько ледокол? На «Алатыре» капитан чешется, а время идет, судно промерзает — авария углубляется. Согласились на ледокол. «Мелехов» подошел и акт на спасение сует. Алексеич с «Алатыря»: какое спасение? С ума сошли? В родном порту! Да мне восемь часов хватит, что бы котел отремонтировать… «Мелехов» рядом стоит, теплом дышит, а пар не дает, а судно промерзает. Ну, Алексеич и подмахнул акт на спасение. Товарищи северяне за это спасение сто тысяч потребовали! На тридцати через арбитраж сошлись. И где теперь Алексеич? Диспетчером сидит! Ваш ход, дорогой товарищ!

Итак, две недели мы провели, дрейфуя вместе с песцами и разной человеческой подлостью в Айонском ледяном массиве при непрерывных сжатиях. И вот только третьего октября к нам вернулись атомоход «Сибирь», а за ней — ледокол «Адмирал Макаров».
«Сибирь» плавно и могуче прокатила метрах в сорока от левого борта, выкалывая нас из застарелого поля, в которое «Колымалес» уже накрепко вморозился.
Мы хлопали в ладоши, и махали махине «Сибири» шапками, и орали что-то благодарно-счастливое.
Еще через две минуты нелепым курсом в пяти метрах полным ходом прошел под командованием старшего помощника капитана «Адмирал Макаров». Он поднял на дыбы огромную льдину. Наше судно получило мгновенный крен до 12°, и раздался омерзительный скрежет и грохот, в которых соединились вопли раненого металла и торжествующий голос победившего льда.
Сказать, что мы, завалившись вдруг набок, выругались, — ничего не сказать. Во всяком случае, в тот миг Степан Осипович Макаров должен был бы перевернуться в гробу. Ну, а если убавить эмоции и учесть отсутствие у автора «Ермака» гроба, то адмирал на небесах мог и ухмыльнуться, глядя на то, как его внуки продолжают зачатое им ледокольное дело. Без огрехов же, увы, ледяное поле Арктики не вспашешь.
— Виктор Викторович, берите старпома и стармеха! Осмотреть трюма! Вахтенный помощник, сообщите на ледокол об аварийном навале! И записывайте! Записывайте, черт вас побери!!
«Загремели на павшем доспехи» — так положено говорить в подобных ситуациях флотским острякам.
Из «Технического акта»:
«Судно получило следующие повреждения корпуса и набора:
Трюм № 2, левый борт
1. В районе шпангоутов № 113—116, между вторым стрингером и декой вмятина размером 2´3 м. Стрела прогиба 159—299 мм.
2. Шпангоуты № 196—198, 119—121 завернуты в корму на 120—150 мм. Скуловые кницы с тех же шпангоутов завернуты в ту же сторону на глубину 120—150 мм.
3. Шпангоуты № 114—115 оторваны от обшивки выше 1-го стрингера по длине на 1 метр.
4. В районе шпангоутов № 114—115 оторвался кожух ограждения осушительной системы.
Трюм № 1, левый борт
1. Вмятина в районе водонепроницаемой переборки и 1-го стрингера, стрела прогиба около 300 мм, размер 2´3 м.
2. Деформирована водонепроницаемая переборка между трюмами № 1 и 2 со стрелой прогиба 130—140 мм, размером 2´2 м». Ну и т. д.
Из судового журнала:
«14.05. Приняли под непрерывный контроль танки 1—3—4-й и льяла трюмов, хотя водотечности в поврежденных районах пока не обнаружили. 14.45. Подошел ледокол “Владивосток”, приказал работать средним ходом вперед. Дали ход, движения судна не обнаружили. 15.04. “Владивосток” прошел по левому борту в тридцати метрах, пытаясь пробить нам канал к каналу, оставшемуся после прохода “Сибири” и “Адмирала Макарова”. Работаем вперед полным, судно неподвижно. “Владивосток” приказал стопорить, будет брать на короткий буксир. 15.26. К носу подошел “Владивосток”, подает усы. Сообщили на ледокол: “Винторулевая группа в порядке, состояние корпуса плохое, имеются глубокие вмятины, много трещин в шпангоутах и стрингерах после навала льдины от “Адмирала Макарова”. 16.00. Начали движение на усах за “Владивостоком” в 10-балльном льду. 16.27. Предупредили ледокол о том, что судно испытывает слишком сильные удары и сотрясения, попросили сбавить ход. “Владивосток” выполнил просьбу судна».
И я пошел смотреть кино. В. В. меня подначил на кино. Замечательный, говорит, фильм, про цыган. Второй раз за рейс я в кино пошел, второй! И попал на старый, старомодный, истрепанный фильм, в котором снималась и пела дурацкую песенку старая подружка. Опять тягостное ощущение от человеческой тени, которая скользит по экрану, хотя давно уже ускользнула из жизни… А тут еще грохот за бортами и сотрясения: ни слова текста не разобрать. Плюнул я на самое массовое из искусств, выбрался из столовой команды и поднялся на мостик.
Тьма уже полностью поглотила всю окружающую природу. Только перед нашим носом прыгали кормовые огни «Владивостока», да старпом так резко затягивался сигаретой, что из мрака рубки время от времени высвечивалось его лицо.
Вообще-то старпом не курил — бросил. И то, что опять засмолил, говорило о том, что он нервничает. Тут занервничаешь! Мы ведь с ним вместе лазали по разбитым трюмам и своими руками щупали свернутые кницы, треснувшие шпангоуты и мятые поясья обшивки. А тут еще «Владивосток» волок нас по кочкам стотонных торосов с такой упрямой настырностью, как будто мы не разбитый вдребезги пароход, а новенький ледорез.
Представьте себе, что трактор волочит за собой осла, который уперся ему лбом в сцепку. Что в такой ситуации должен осел делать? Орать он должен, орать!
— Вызовите «Владивосток» и попросите его еще сбавить ход, — сказал я.
— Неудобно как-то… — промямлил старпом.
Вот ведь натура человеческая! Есть же классическое:
«Неудобно только штаны через голову надевать!» А я Станислава Матвеевича понимал. Не хочется паникером и перестраховщиком выглядеть нормальному моряку, не хочется на Фому Фомича смахивать.
— Вам, чиф, еще раз повторять?! Немедленно доложите ледоколу: «Испытываем чрезмерные напряжения корпуса! Прошу сбавить ход!»
Ледокол буркнул в ответ, что сбавляет на один узел.
Тогда я сам записал в черновой журнал: «17.30. Повторно предупредили “Владивосток”, что судно испытывает сильные удары о края ледяных полей и крупные льдины и что необходимо уменьшить скорость движения. Ледокол сбавил ход всего до 6 узлов, сообщив, что это минимальная скорость, при которой он слушается руля в настоящей обстановке».
Записав в журнал, я спустился в каюту и лег читать «Дневник Микеланджело», ощущая неприятное одиночество.
Когда крутят кино, весь экипаж, кроме вахты, конечно, набивается в столовую команду, и если ты в кино не пошел, то, сидя у себя в каюте, ощущаешь какое-то особенное одиночество. Пустая надстройка. Кажется, эхо в ней бродит. Даже сквозь хорошую книгу пробивается одинокость.
Через двадцать минут в первый трюм пошла вода. При замере льял уровень с левого борта подскочил до 80 см, а правого — до 100 см.
Кино, как вы понимаете, кончилось.
Сыграли тревогу по борьбе с водой.
Шестой пункт инструкции для дублеров капитанов в арктических рейсах: «В борьбе за живучесть судна дублер капитана по указанию капитана находится в месте наибольшей опасности и непосредственно руководит работами в соответствии с НБЖС-70».
«Подошла твоя ария», — говорил в такие моменты М. М. Сомов.
Главное в такой момент не обращать внимания на трезвон аварийных звонков и на разные крики и вопли. Главное в такой момент тщательно, неторопливо одеться. Полезно, одеваясь, глядеть на себя в зеркало. Очень хорошо, если вы недавно побрились.
А вообще-то лезть в затопленный трюм на десятиградусном морозе для потомственного гуманитария — это, конечно, не самое желанное приключение.
Конечно, не сработала трансляция с бака в рубку, так как замерзла микрофонная трубка. Потом, конечно, не врубилось палубное освещение.
Но лезть в трюм, чтобы разведать водотечные пробоины, было все равно необходимо.
Для начала я плотно застрял в лазе, который начинается откидным люком на тамбучине. Вот в горловине этого лаза я и закупорился. Голова торчит наружу, верчу ею в разные стороны свободно, а туловище почему-то хранит полную неподвижность. Но не может же быть, чтобы при моей мизерной комплекции, имея на себе хорошо подогнанный ватник, я бы оказался толще лаза в трюм? Не может такого быть! А что же тогда? Поясницу холодит! А, дьявол! Зацепился за что-то хлястиком. Рванулся наверх, вырвал клок ватника и пролез в черную дыру. Спускаюсь по скоб-трапу, жду, когда ноги окунутся в воду, а на голову мне довольно неделикатно давят сапоги старшего помощника, который последовал на разведку за мной.
— Слушайте, чиф! — ору в темноту. — Михаил Михайлович Сомов советовал в таких ситуациях не сучить ножками!
— Ни черта мы тут с фонариками не увидим! — орет чиф. — Эй, подавайте сюда грузовые люстры!
Знаете, как вода идет внутрь судна? Ну, и слава богу, что не знаете. Однако большинство из вас видело, вероятно, как в лесном озерке со дна бьет ключ, весь в пузырьках сверкающего воздуха. Так бьют ключи из дыр или трещин в затопляемый трюм.
Таких пробоин и водотечных трещин оказалось пять.
Врубив все осушительные насосы, мы приняли решение продолжать следовать за ледоколом на ледовую кромку, чтобы вырваться обратно к Певеку.
«В результате осмотра установлено, что водотечные пробоины получены в местах повреждений, ранее причиненных неправильными действиями л/к “Адмирал Макаров”, а именно:
Сквозная вертикальная трещина обшивки в районе шпангоутов № 137—138 и деки длиной 600 мм, шириной 50 мм, там же горизонтальная трещина у деки длиной 200 мм. Данная трещина распространяется в танк № 1. Имеются еще две сквозные горизонтальные трещины в районе шпангоутов № 144—145 у деки длиной 200 мм и шириной 20 мм…»
Ну, а когда я выбрался обратно на палубу, то никаких волнений уже не испытывал, ибо отважны люди стран полночных — особенно если у этих людей нашлись все-таки драгоценные минутки для того, чтобы проиграть про себя ситуацию. А ежели ты за жизнь множество раз ее проигрывал, то спокойствие у тебя просто даже удивительное — какой напряженной ситуация ни оказалась бы на деле. А если и есть волнение, то это скорее волнение азарта.
Пять пробоин ниже ватерлинии и затопленный первый трюм…
Весь рейс нам не хватало удачи.
Ее надо чуть-чуть.
Ее надо совсем немного.
Но совсем без нее в море плохо…

«03.10. Отдали буксир с ледокола, следуем самостоятельно на рейд порта Певек к указанному месту якорной стоянки».
В этот момент над нами заполыхало замечательное — по всему небу — северное сияние. Оно было таким ярким, что портовые огни Певека потускнели.
— Будем отдавать правый якорь! — приказал В. В.
— Надо на «Макарова» срочно донос писать, — предложил я.
— Добиваться наказания ледокольщиков так же глупо, как ожидать почтения к уходящим в море морякам со стороны береговых грузчиков, — сказал В. В. — Давайте-ка подумаем, как нашу колымагу так скрепить, чтобы дырки из воды вышли: крен на правый борт сколько получится и максимальный дифферент на корму? А пока вызывайте водолазов. Отдать якорь!
Загрохотала якорная цепь.
— На клюзе три смычки! — доложил боцман с бака по ожившей трансляции.
— Хватит, пожалуй, — сказал В. В.
— Стоп травить! Так стоять будем! Забрал якорь?
Якорь забрал, а сияние на небесах угасло.
Вокруг судна серыми привидениями медленно двигались крупные и какие-то бесхозные льдины.

«04.10. 00.00. Ведем откачку воды из трюма № 1. Произвели несколько попыток откачать воду из танков № 1 и 3 левого борта. Насосы не берут. Для увеличения крена на правый борт начали перекачивать топливо из танка № 6 левого борта в танк № 9 правого борта. Начали вооружать погружной насос. Снег. Температура минус девять.
05.00. Связались со штабом проводки Восточного сектора по радиотелефону, дали заявку на срочный водолазный осмотр, заказали сварщиков, вызвали механика-наставника.
07.00. Прибыл буксир “Капитан Гассе” с водолазами. Готовим к заполнению водой правую секцию трюма № 3 для создания у судна дифферента на корму и крена на правый борт с расчетом, что основные повреждения корпуса выйдут из воды.
08.30. Прекратили закачку трюма № 3 при достижении крена судна в 10° на правый борт. Поступление воды в трюм № 1 прекратилось.
11.30. Закончен водолазный осмотр, буксир “Капитан Гассе” отошел от борта. Водолазный осмотр проводился в условиях малой подводной видимости.
11.40. Прибыла бригада сварщиков. Готовим аварийные документы для капитана порта Певек. Крен 13° на правый борт».
Я печатаю на вечной своей Пенелопе — «Эрике» акт технического осмотра под диктовку В. В. Крен большой. Печатать неловко. И вообще, конечно, все мы здорово измучены.
Телефон звонит. В. В. берет трубку. Из нее истошный крик на всю каюту: «Двести двадцать, горит земля!!!»
В. В. аккуратно кладет трубку на стол и говорит:
— Господи боже мой, Виктор Викторович, этого еще нам не хватало! Посмотрите в окошко, пожалуйста, Певек горит, что ли?
Мы настолько измотаны, что никакого юмора уже нет.
— Как горит? — спрашиваю я с истинным ужасом, вскакиваю и смотрю в окна каюты на лед и ледяные берега.
В. В. поднимает трубку со стола и спрашивает:
— И как она горит: хорошо или плохо?
— А это кто говорит? — орет трубка.
— Капитан.
— Простите! Я электромеханику звоню!
Оказывается, второй механик звонил электромеханику о том, что где-то зачадило какое-то заземление, и в запарке ошибся номером.
— Ничего, дружок, бывает, — успокоительно говорит капитан второму механику и вешает трубку.
И только теперь мы улыбаемся друг другу.
— А про одну штуку мы с вами, Виктор Викторович, забыли. Печатайте: «РАДИО ЛЕНИНГРАД СТОЯНКЕ РЕЙДЕ ПОРТА ПЕВЕК ПРОВЕЛИ МЕРОПРИЯТИЕ ОЗДОРОВИТЕЛЬНОГО БЕГА ЗАЧЕТ ВСЕСОЮЗНОГО ДНЯ БЕГУНА ЗПТ УЧАСТВОВАЛО 18 ЧЕЛОВЕК = КМ МИРОНОВ». Если тебе предложено быть идиотом, то будь им, — заканчивает В. В.
«05.10. 08.40. Привели машину в немедленную готовность. Выровняли крен. С берега получено из стирки белье, продукты, комплект карт до Владивостока. Несмотря на настоятельную просьбу обождать, “Адмирал Макаров” увел караван из Певека на восток. Остались в порту одни.
14.45. Получили указание ледокола “Макаров” самостоятельно следовать к мысу Шелагский, догнать танкер “Игрим”, стать под его проводку. Следуем во льду, лед 6—8 баллов, очень подвижный. Продолжаем постановку цементных ящиков на пробоины в трюме № 1».





Новости

Все новости

06.08.2020 новое

ВИКТОР КОНЕЦКИЙ НА ВАЛААМЕ

04.08.2020 новое

К 170-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ГИ де МОПАССАНА

28.07.2020 новое

С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ДОРОГОЙ ДРУГ!


Архив новостей 2002-2012
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru